– Доктор Рындин, это сестра Хильды. Сколько мы вам должны?
– Господи, да кто же это? – мгновение с раздражением раздумывал я, а потом охнул…
– Нет, сестра, вы мне не должны ничего. После первой операции я вам сказал, что ей предстоит долгий путь. Я написал на моём счёте за первую операцию, что с этого момента ни один доктор не имеет права требовать с вас оплату. Путь был долгий, и ваша сестра из него не вернулась. Мне очень жаль и вашу мужественную и красивую сестру, и её любящего мужа – я был потрясён искренностью его переживаний за жену. Я послал отчёт о лечении вашей сестры в международную конференцию хирургов с вопросами: всё ли я правильно сделал? можно ли было сделать что-нибудь ещё? Мне ответили, что всё было сделано правильно…
Да, даже въедливый Моше Шайн написал: «В таком запущенном случае мало что можно сделать…»
147. Вот ты умрёшь, а сосед будет к твоей жене ходить
Проблема получения согласия больного на хирургическое вмешательство – не редкость в нашей практике.
Я убедился, что отказ больного от плановой операции – жизненная позиция, которую доктору следует уважать и не давить на пациента своими не очень мудрыми аргументами. Иногда ведь речь идёт не о нежелании самого больного быть оперированным, а о нашем незнании культурной основы пациента.
Я как-то прикупил книжку некоего доктора Frants’a Staugard’a, который долгое время работал министром здравоохранения в Ботсване. Там есть такие строки:
В Свазиленде я впервые был удивлен, услышав в ответ на моё предложение операции по поводу рака толстой кишки:
– ОК, док, но я должен пойти посоветоваться с моей «комьюнити»…
Он не сказал с «моей женой» или «семьёй», он так сказал с моей «комьюнити»… «Комьюнити» в Африке – это ведь могут быть и… умершие предки, связь с которыми осуществляется через колдуна деревни.
Ну, полагаю, что русских-американцев уже научили говорить:
– Я требую моего семейного адвоката!
В Африке это звучит несколько иначе:
– Я требую моего семейного колдуна!
Больные лучше чувствуют свои возможности перенести хирургическое вмешательство. О значении внутренней ориентации больного – на жизнь или на смерть – писали многие внимательные хирурги.
Мой опыт хирурга-онколога и общего хирурга показывает, что наиболее крепкие больные, способные вынести самые жестокие послеоперационные осложнения, – африканцы: не только обычному человеку, но даже и врачу-хирургу трудно представить, из каких ситуаций вылезали у меня представители этих народностей.
Самые хлипкие почему-то были якуты и чукчи – при малейшем осложнении они «складывали лапки», и не было такой силы, которая могла бы их вывести к жизни.
Причины отказа больного от экстренной операции кроются в недостаточности коммуникации. Мы тут два дня – вместе с психологами! – безуспешно пытались уговорить молодого мужика на операцию по поводу кишечной непроходимости. А вчера молодая медсестра сказала больному:
– Слушай, мужик, вот ты без операции умрёшь, и после твоей смерти твою жену будет топтать кто-то другой.
Мужик очень проворно согласился на операцию… Я вот только не знаю: может, он решил не доставлять такого удовольствия своей жене?
Какой психолог мог додуматься до такого аргумента, а???
Правильно говорят французы: «Шерши ла фаму!»
148. Хирургическая поэма-2
Где-то на четвёртом курсе медицинского института ассистент кафедры хирургии Б.Д. Савчук сказал мне:
– Популяризация науки – дело важное, интересное и совершенно неприбыльное.
Это мне нравится.
А почему бы мне не назвать себя – «популизатор хирургии»… поэтической хирургии?
Сейчас уже так никто не скажет – миру таких сказочников пришёл конец.
Предсказания придворного лекаря Моше из Наше-Бого-Материнска (Нострадамуса) о конце мира никого оставляют равнодушными – одни смиренно ждут этого события, другие бравируют со скрытым страхом в душе. Между тем, предсказания Нострадамуса, как и учение Христа, касаются не физических явлений, а человеческих отношений.