Роне замер, вслушиваясь в рваное бормотание пополам со всхлипами.
Его свет — плачет? Обнимает его, жмется, держит так крепко, что кости трещат, и — плачет?
Почему? Ведь все хорошо. Кроме того, что почему-то болит шея, словно ему в самом деле оторвали голову и приставили обратно, и в горле комок острой нежности.
Кто бы мог подумать, что генерал Магбезопасности способен плакать. Что он позволит себе плакать вот так, в объятиях темного шера. Позволит видеть себя уязвимым, беззащитным, жалким… нет. Ни в коем случае не жалким. Прекрасным. Доверившимся. Ему, темному шеру, своему палачу и любовнику. Тому, кто подарил ему свое сердце и подарит все остальное. Все, что осталось. А если не осталось — украдет, сотворит… неважно. Отдаст, и все тут.
— Все хорошо. Дайм… Дайм, свет мой… — Роне дотянулся до мокрых глаз, стер слезы пальцами, и что осталось — губами. — Ведь все хорошо. Мы вместе. Я люблю тебя, слышишь?
— Слышу. — Наконец светлый шер перестал вздрагивать и открыл глаза. Уставился на Роне требовательно. — Обещай мне кое-что, Роне.
— Все, что ты хочешь.
— Вот так просто, да?
— Ага. Вот так просто. Вообще-то уже давно так просто. Помнишь, я поклялся тебе? Все, что ты захочешь, по первому твоему слову.
— Помню. Но ты так и не сделал того, о чем я просил.
«Помирись с Шуалейдой, не рвите меня на части».
— Я пытался, не вышло.
«Невозможно помириться с тем, кто мириться не желает».
Здесь Роне ждал чего-то вроде «дешево же стоят клятвы темного шера». Не дождался.
— Сделай это как-то иначе, Роне. Для начала перестань ее ненавидеть и обвинять во всех грехах мира. Твоя ненависть, помноженная на ее — это же дыссак всей Тверди.
— Не во всех грехах, — пожал плечами Роне. — Только в том, что она действительно сделала.
— Но этого достаточно для ненависти, да?
— Дюбрайн, она — самовлюбленная идиотка с драконьим пламенем в кривых ручонках. Она не желает думать головой хоть немного. Если бы у нее были мозги, разве она бы держала возле себя убийцу? Ты только вдумайся: Ристана заказала ее в гильдии, гильдия прислала мастера, а она, вместо того чтобы избавиться от этой дряни и выдохнуть спокойно, взяла его в постель!
— Ты ревнуешь.
— Я?! Чушь! Я не ревную к бездарным куклам! Тем более — не ревную эту дуру. Она мне даром не сдалась.
— Неправда. Ты ее любишь, Роне. Вот здесь, — Дайм положил руку прямо на скрытый лучшими иллюзиями шрам, под которым качало кровь артефактное сердце.
— Ты ошибаешься, Дюбрайн. То, что вот там, не способно любить.
— Разве? А кто-то мне только что говорил…
— Что люблю тебя. Да. Я люблю тебя, Дюбрайн. Но не этим… органом.
— Да уж, действительно, — усмехнулся Дайм, просунул руку между ними и сжал… проклятье… так сладко и так правильно сжал, до горячей волны по всему телу, до искр перед глазами, до непроизвольной судороги бедер. — Двумя органами сразу был бы перебор, поэтому ты предпочитаешь… э-э… — Он снова сжал, а потом погладил по всей длине. — Что-то более заметное и однозначное.
— Дюбра-айн, шисов ты дысс…
— Ты уж определись, шисов дысс или сука. От этого зависит, кто кому вставит.
И что, у Роне были какие-то шансы оставить это откровенное требование без ответа? Никаких. Никогда. Если светлый шер просит его отыметь, никто в здравом уме не откажется. В нездравом — тоже. Поэтому Роне одним плавным движением перевернул его на спину, укрывая собственным телом, и вклинился коленом между ног.
— Я точно знаю, кто сейчас будет скулить, как течная самка собаки, — сказал он, глядя прямо в затуманенные желанием бирюзовые глаза, и завел руки Дюбрайна наверх, перехватил оба запястья ладонью.
Тот не сопротивлялся даже для виду. Только сам развел колени и сладко, невыносимо сладко простонал: