Великая война. 1914–1918: читать начало книги онлайн

Это ярко проявилось через месяц после операции на участке Лиманова-Лапанов, когда Конрад фон Гетцендорф попытался повторить успех на востоке, в Карпатах. Австрийцы действовали совместно с немцами, которые одновременно готовили наступление в Мазурском крае, чтобы раз и навсегда устранить русскую угрозу Восточной Пруссии, и отправили союзнице подкрепление из трех дивизий — 3-й гвардейской, 48-й резервной и 5-й кавалерийской. Планировался бросок через невысокие Бескидские хребты, где немцы должны были прорвать фронт, а затем развернуть наступление в двух направлениях, поддерживаемые с флангов австрийскими дивизиями. Природные условия не способствовали успеху операции. Бескиды все-таки поднимались на высоту до 2500 метров, зимой их покрывал глубокий снег, а дорог в этой местности мало. Более того, немцы были плохо снаряжены для операции в горах. Стоит ли удивляться, что их наступление, начавшееся 23 января, быстро захлебнулось? А вот первоначальный успех австрийцев, которые в сражении при Коломые отбросили русских с восточных склонов Карпат и дошли до Черновиц, где сходятся австрийская, русская и румынская границы, можно считать удивительным. Впрочем, территориальные приобретения оказались невелики, а следующее наступление, 27 февраля, русские быстро остановили. В этих операциях австрийцы потеряли более 90.000 человек, не нанеся противнику особого ущерба[307]. В марте русские при каждой возможности контратаковали врага, измученного суровыми природными условиями и мыслями о бесплодности собственных усилий. Генерал фон Краловиц, начальник штаба австрийского 10-го корпуса, докладывал: «… части разгромлены, и люди беззащитны… Ежедневно сотни замерзают насмерть… раненые, не способные передвигаться самостоятельно, обречены на смерть… многие солдаты не сопротивляются охватившей их апатии и безразличию»[308].

Неудача этого зимнего контрнаступления в Карпатах подорвала боевой дух многочисленного австрийского гарнизона Пшемысля, в октябре второй раз попавшего в окружение. Снятие блокады с крепости было главной целью январской операции. Атаки австрийцев длились до конца февраля, но к успеху не привели. Потом сорвалась попытка совершить вылазку, которую прикомандированный к русским британский офицер назвал бурлеском. После этого комендант крепости приказал взорвать уцелевшие укрепления и артиллерийские орудия вместе с боеприпасами, сжег продовольствие и 22 марта сдал ее[309]. В плен попали 2500 офицеров и 117.000 солдат[310]. По словам британского наблюдателя, защитники крепости не выглядели страдающими от голода[311]. К слову, художник из Illustrated London News изобразил их на рисунках для своего издания сидящими в городском кафе вместе с победителями, правда за разными столиками: при входе и выходе они отдают друг другу честь, словно соблюдая военный этикет XVIII века.

В Мазурском крае противоборствующие стороны не были склонны демонстрировать друг другу хорошие манеры. Там русская 10-я армия по-прежнему занимала небольшой участок Восточной Пруссии, отвоеванный в сражении при Августове в конце сентября, а немцы были полны решимости вернуть свою землю. При этом рассчитывали они не только на сей локальный успех. Их план предусматривал достижение двух важных целей. Первой было окружение 10-й армии русских между Мазурскими болотами и Августовским лесом — последним сохранившимся в Европе девственным лесным массивом. Вторая цель заключалась в окружении совместно с австрийцами, наступавшими в Карпатах, всей русской группировки в Польше. Фалькенхайн не хотел проводить ни ту операцию, ни другую, поскольку обе требовали сил, которые он предпочитал сберечь для достижения победы на западе, но Гинденбургу удалось настоять на своем. Формально Гинденбург подчинялся начальнику Генерального штаба, но после триумфа при Танненберге получил возможность непосредственно обращаться к кайзеру. Необходимые резервы были найдены — в основном благодаря удивительной способности немецкой армии формировать новые подразделения на основе уже существующих структур. В то время как русские и австрийцы восполняли потери за счет новых рекрутов, зачастую необученных, немцы дробили дивизии первого эшелона, реорганизовывали соединения второго эшелона и формировали новые части из резерва и призывников. Таким образом в ноябре 1914 года для Восточного фронта было создано восемь новых дивизий из батальонов пополнения, получивших номера от 75 до 82-й. Каждая состояла всего из девяти батальонов вместо полагавшихся пехотной дивизии 12, но артиллерийская поддержка у них осталась прежней, и вообще они стали предвестниками новой дивизионной структуры, в дальнейшем эталонной[312].

Зимняя битва в Мазурском крае, как ее потом назвали, началась 9 февраля 1915 года. В авангарде немецких войск шли 75, 76, 77, 78, 79 и 80-я дивизии. Две армии, старая 8-я, которая одержала победу при Танненберге, и новая 10-я, начали наступление с юга и севера от цепочки озер. Несмотря на ужасные погодные условия — снег, туман и сильные морозы, — они прорвали фронт русских войск и создали им угрозу окружения. Окопы солдат царской армии нельзя назвать шедеврами фортификации, но пехота русских сражалась храбро. Ей не хватало поддержки артиллерийских батарей, командиры которых больше заботились о сохранности своих пушек, чем о подмоге «быдлу» на передовой. Словом, окружения избежать не удалось[313]. Русская разведка тоже звезд с неба не хватала. Она постоянно недооценивала силу противника. Высшее командование, отказавшее отрезанной 10-й армии в подкреплении, успокаивало ее командующего Фаддея Сиверса, что 12-я армия, позиции которой находились далеко на юге, оттянет силы противника на себя, решив таким образом все проблемы. Сивере еще до начала наступления предупреждал: «… ничто не может уберечь [мою армию] от судьбы, которая постигла армию [Ренненкампфа] в сентябре»[314]. Начальство на это никак не отреагировало, и к 16 февраля создалась угроза второго Танненберга. 20-й корпус Булгакова оказался прижатым к Августовскому лесу, а атаки немцев были такими яростными, что их жертвой стало и стадо зубров, последних в Европе представителей диких бизонов[315]. Немецкие клещи сомкнулись 21 февраля. Булгаков и 12.000 его солдат и офицеров сдались в плен. Немцы впоследствии говорили, что взяли пленными 90.000 человек, но большая часть солдат 10-й армии, которые не были ранены, сумела уйти через лес. Второго Танненберга не случилось, но Восточная Пруссия была окончательно избавлена от угрозы вторжения русских — по крайней мере, в этой войне.

Зимняя операция в Карпатах такого же однозначного результата не обещала. В феврале австрийцы и приданные им немецкие подразделения возобновили там атаки — продолжение усилий у Лимановой в декабре и в Бескидах в январе, но неожиданно встретили энергичный отпор русских. У австрийского Генерального штаба было две цели — уменьшить давление на гарнизон окруженного Пшемысля и добиться громкой победы, которая удержала бы Италию, озабоченную неудачами армии Габсбургов, от решения вступить в войну на стороне союзников. Труднопроходимая местность и неблагоприятная погода в Карпатах стали как причиной военных провалов, так и жестоких страданий солдат, голодавших и мерзнувших в глубоких ущельях и густых лесах. Русские подразделения, среди которых был и финский корпус — возможно, самые выносливые солдаты в Европе, тоже страдали, хотя и не так сильно. На попытку наступления, предпринятую австрийцами, в конце марта они ответили контрнаступлением. Русским удалось продвинуться вперед, несмотря на то что на помощь австрийцам были переброшены три немецкие дивизии — 4-я кадровая, 28 и 35-я резервные. К началу апреля русские получили преимущество на всем Карпатском фронте. Несмотря на тяжелые потери (с начала войны они достигли 2.000.000 человек), царские генералы снова замышляли прорыв через горы на равнины Венгрии, что должно было определить весь ход кампании на востоке. Наступление предполагали начать, как только улучшится погода. Силы австрийцев, которые за три месяца 1915 года потеряли 800.000 человек (в дополнение к 1 200.000 в 1914-м), были на пределе[316]. Без помощи Германии, за которую приходилось платить высокую цену политической зависимостью и национальным престижем, империю Габсбургов ждал крах.

Глава шестая.

Патовая ситуация

Наступательные силы всех участвующих в боевых действиях армий зимой 1914 года истощились, сначала на западе, чуть позже и на востоке, и это привело к тому, что весной 1915-го в Европе установились новые границы. Они были совсем не похожими на старые — спокойные, легко преодолеваемые границы довоенного времени, которые на редких постах можно было пересечь без предъявления паспорта, а в других местах — вообще без всяких формальностей. Новые границы напоминали limes римских легионов — укрепленные рубежи (земляной вал, стена) со сторожевыми башнями, отделявшие империю от остального мира. Ничего подобного Европа действительно не видела со времен Рима — ни при Карле Великом, ни при Людовике XIV, ни при Наполеоне — и не увидит вновь вплоть до начала холодной войны.

Тем не менее, в отличие от limes и железного занавеса, ни одна новая граница не обозначала социальный или идеологический барьер. Это было просто фортификационное сооружение, призванное помочь как обороне, так и наступлению, разделявшее воюющие государства. Подобные сооружения возводились и раньше, в частности в Вирджинии и Мэриленде во время Гражданской войны в США, в Португалии Веллингтоном во время войны на Пиренейском полуострове, в Наталье под Стамбулом во время Балканских войн, а также русскими царями в степях в XVII и XVIII столетиях (так называемая черта), но по длине, глубине и сложности ни одно из них не могло сравниться с новой европейской границей образца 1915 года. Эта линия земляных укреплений длиной более 2000 километров протянулась от Мемеля на Балтике до Черновцов в Карпатах и от Ньивпорта в Бельгии до швейцарской границы в окрестностях Фрайбурга. Весной между окопами воюющих сторон стала появляться колючая проволока — изобретение американских скотоводов 70-х годов XIX века. Другой новацией стали подземные укрытия, или блиндажи, как называли их англичане, а также вспомогательные и резервные окопы в тылу. В сущности, новые границы представляли собой траншеи, достаточно глубокие, чтобы в них мог укрыться человек, и достаточно узкие, чтобы защитить его от навесного огня артиллерии. Траншеи прерывались траверсами для гашения взрывной волны и улавливания осколков и шрапнели, а также для того, чтобы прорвавшиеся в это укрытие враги могли простреливать только небольшой участок. В болотистой или каменистой местности траншеи были неглубокими, с высоким бруствером, сооруженным из земли, обычно в мешках. Там, где почва была более сухой и податливой, требовалось меньше деревянной обшивки или плетней для укрепления внутренних стен траншеи, а блиндажи были глубже. То, что начиналось как «углубления» на ближайшей к врагу стороне траншеи, вырытые для того, чтобы защитить вход от летящих снарядов, довольно скоро превратилось в глубокие укрытия, в которые вели ступени. Stollen глубиной 10 метров и больше, вырытые немцами в меловых почвах Артуа и Соммы, смогли выдержать самые жестокие обстрелы.

Конечно, никакой стандартной системы траншей не существовало. Структура в разных местах была разной, на том или ином фронте конструкция зависела от особенностей местности, плотности войск — высокой на западе, низкой на востоке, тактической доктрины и от хода боев, определявших положение его линии. На широких участках Восточного фронта нейтральная полоса — расстояние между передовыми траншеями противников — могла достигать 3 километров и более. Между Горлице и Тарнувом, к югу от Кракова, где австрийцы и немцы прорвут оборону русских, окопы представляли собой «…всего лишь узкие, плохо связанные между собой канавы с одним или двумя рядами колючей проволоки впереди, а связь с тылом часто осуществлялась по открытой местности. <…> Резервные позиции тоже практически отсутствовали»[317]. На Западном фронте все выглядело иначе: ширина ничейной полосы обычно составляла от 300 до 200 метров, зачастую меньше, а в отдельных местах всего 25 метров. Интенсивная окопная война могла привести даже к созданию «международного» заграждения из колючей проволоки, которое ремонтировали обе стороны. В массовом порядке «колючка» стала использоваться весной 1915 года, хотя проволочные заграждения, натянутые на деревянные столбы, а впоследствии на винтовые колья, которые ввинчивались бесшумно, применялись пока не везде. Плотные полосы колючей проволоки шириной около 50 метров появились позже. Англичане в тылу передовой, обычно отойдя на 200 метров, рыли вспомогательную линию окопов, а еще дальше, на расстоянии 400 метров, располагалась менее глубокая резервная линия. Эти линии соединяли поперечно ходами сообщения, которые позволяли доставлять под прикрытием из тыла подкрепления и продовольствие. Схема этих укреплений показалась бы знакомой любому военному инженеру XVIII века: «параллели», соединенные крытыми ходами[318], однако симметрия быстро исчезала, поскольку солдаты часто оставляли траншеи, если им грозило затопление или они оказывались уязвимыми для вражеского обстрела. И конечно, во время боя они могли быть захвачены противником. Новые окопы рыли, чтобы «улучшить» позиции или заменить старые, из которых пришлось отступить. Вспомогательные линии и ходы сообщения становились новой передовой. После успешного наступления вся система траншей оставалась в тылу — зачастую ненадолго, пока на этом участке перевес не окажется на стороне противника. Западный фронт, как покажут первые аэрофотосъемки, быстро превратился в лабиринт сдвоенных ходов и тупиков, среди которых легко можно было заблудиться — иногда целым взводом. Проводники, знавшие географию траншей, обязательно сопровождали свежие подразделения, когда батальоны сменяли друг друга на передовой. Этой же цели служили таблички, указывающие на самые надежные траншеи и руины человеческого жилья, где можно было укрыться. Зимой 1914/15 года на Ипрском выступе сохранялись остатки строений, которым британские солдаты — «томми» — давали такие названия, как «Трамвайный вагон», «Ферма Баттерси», «Приют бродяги», «Яблочная вилла», «Погреба белой лошади», «Канзасский крест», «Кукольный домик»[319].

Британцы, торопившиеся к Ипру в октябре 1914 года, чтобы блокировать разрыв на Западном фронте, зарывались в землю при первой же возможности, причем как можно глубже. Одиночные ячейки — солдат мог выкопать себе такое укрытие за полчаса — затем соединялись одна с другой, превращаясь в окопы и траншеи[320]. Но чаще первым укрытием служили уже имеющийся ров или дренажная канава, хотя, если ее углубляли или начинался дождь, такое импровизированное укрытие заполнялось водой и находиться там можно было только в одном случае — если ничего иного нет. Иногда оно и вовсе становилось непригодным — в такой ситуации, например, в октябре 1914 года оказался 2-й Королевский уэльский стрелковый батальон, стоявший южнее Ипра. «Вдоль дорог и большинства полей тянутся глубокие канавы… почва в основном глинистая и песчаная. Командиры рот отправили своих людей рыть окопы, оставив группы прикрытия [удерживающие фронт против немцев]… [роты] С и D копают поперечные траншеи отделениями… [рота] А работает взводами… [рота] В роет вспомогательную траншею, оставив в ней один взвод. Остальные три взвода углубили своими малыми лопатами сухую канаву, укрепленную ивовыми прутьями»[321]. В декабре в соседнем секторе эти солдаты захватили похожий участок местности. «Двадцать четыре часа было только одно — дождь, дождь, дождь. Началось зимнее половодье, и канава превратилась в бурный ручей, впадавший в реку; оказалось, что это была одна из главных дренажных канав в этой низменной местности. Бруствер обрушился справа и слева; по дну превращенной в траншею канавы бежал быстрый поток, и в тот же день ее пришлось оставить». С помощью служащих инженерного подразделения, использовав бревна, доставленные с местной лесопилки, траншею в конечном счете укрепили и приподняли над уровнем воды. «[Бревна] приходилось вбивать в поток грязи… люди работали по колено в воде… на расстоянии крика от врага. Через две недели упорного труда получилась сухая траншея с дном выше уровня, на который вода обычно поднималась во время половодья. <…> В 1917 году она все еще оставалась самой сухой траншеей в этом секторе»[322].

Такая долговечность необычна. Несмотря на то что Западный фронт стабилизировался, лишь немногие траншеи сохранились в первоначальном виде с 1914 до 1917 года. Эпизод со стрелковым подразделением, в январе 1915-го, занимавшим позиции у реки Лис к югу от Ипра, дает представление о причинах:

И все-таки постепенно такие подразделения, как 2-й Королевский уэльский стрелковый батальон, превратили британский сектор фронта в хорошо укрепленную и относительно пригодную для жилья линию. Немцы, которые при отступлении от Марны сами выбирали себе позиции, оставляя влажные, низинные и открытые участки неприятелю, оказались в более выгодном положении. У них имелась продуманная стратегия строительства полевых укреплений, о чем докладывали командиры французских подразделений, вынужденные остановить наступление. 13 сентября Франше д'Эспере в своем вечернем донесении Жоффру в Генеральный штаб сообщил, что 5-я армия столкнулась с новым явлением — организованной системой траншей, тянувшихся в обе стороны от Реймса, и эти траншеи авангард не мог ни обойти, ни преодолеть. В течение нескольких следующих дней такие же рапорты отправили и командующие другими армиями. 15 сентября Фош сообщал, что продвижение его 9-й армии остановлено линией траншей, протянувшихся от фланга 5-й. 16 сентября командующий 3-й армией Морис Саррайль доложил о продолжительном столкновении с врагом, который «…окружил Верден сетью траншей»[324]. Взять их приступом пехота не смогла. Справа от Саррайля была 6-я армия. Командующий ею генерал Ноэль де Кастельно в тот же день сообщил о непрерывной линии окопов, обойти которую не представлялось возможным, а 17 сентября командующий 1-й армией Огюст Дюбайль сообщил, что его передовые позиции пересекает сплошная линия обороны, для строительства которой немцы привлекли местных жителей. Таким образом, от Реймса до границы со Швейцарией немцы уже успели выполнить приказ Мольтке от 10 сентября «окопаться и удерживать» позиции, занятые после отступления от Марны, тогда как к северу от Эны до самого Ла-Манша линия траншей появлялась постепенно, короткими участками, присоединявшимися один к другому. Последний этап «Бега к морю» завершился углублением канав, выкапыванием блиндажей, откачиванием воды и плотницкими работами, как описывали офицеры 2-го Королевского уэльского стрелкового батальона — под огнем противника, укрепившегося в более высоких и сухих местах, на гряде холмов, подступающих к Ипру и его окрестностям с юга.

Британцы, усвоившие опыт недавней войны в Южной Африке — там буры преподали им урок в боях у рек Моддер и Тугела, показав, как важна сложная система траншей, — компенсировали слабость своих открытых позиций во Фландрии тем, что рыли двойные и тройные линии окопов, защищаясь как от внезапной атаки пехоты, так и от артиллерийского обстрела. Немцы, которые сами последний раз строили земляные укрепления в 1871 году — вокруг Парижа, а другим источником сведений о позиционной войне для них была Русско-японская война, — придерживались иной доктрины. В двух инструкциях — от 7 и 25 января 1915 года — Фалькенхайн приказал армиям на западе укрепить фронт до такой степени, чтобы его можно было продолжительное время удерживать при атаке превосходящих сил противника[325]. Настойчивость начальника немецкого Генерального штаба объяснялась настоятельной необходимостью перебросить из Франции и Бельгии подкрепления для кампании на востоке, где бои в Мазурском крае и на Висле, как и необходимость поддержать австрийцев в Галиции, стремительно истощали ресурсы армии. Он уже отправил на Восточный фронт 13 дивизий, а еще семь, не считая местных формирований, попадут туда до завершения кризиса. Более того, на восток перебрасывались лучшие из лучших, в том числе 3-я гвардейская и еще шесть кадровых дивизий, а также четыре резервных соединения первого эшелона, включая 1-ю гвардейскую резервную дивизию. В сумме они составляли больше десятой части армии, задействованной на Западном фронте, и треть кадровых прусских формирований, на боевые качества которых рассчитывали в наступательных операциях.

Армия на востоке превращалась в мощную ударную силу. Несмотря на то что в оставшиеся на западе войска входили элитные подразделения, большая их часть состояла из подразделений, сформированных не в Пруссии, а в Баварии, Саксонии и Гессене, а также менее опытного резерва и необученных дивизий, сформированных во время войны. При таких обстоятельствах совсем неудивительно, что оборонительная доктрина Фалькенхайна была очень жесткой. Главным рубежом сопротивления, хорошо укрепленным, должна была стать передовая — ее следовало удерживать любой ценой, а при потере позиции тут же контратаковать и отбивать ее. Вторую линию сооружать предписывалось только в качестве меры предосторожности. Некоторые немецкие военачальники, в том числе кронпринц Рупрехт Баварский, который командовал 6-й армией, противостоящей британцам во Фландрии, даже возражали против возведения второй линии траншей, убежденные, что передовые части будут сражаться не так яростно, если знают, что им есть куда отступать. И только 6 мая 1915 года Верховное командование отдало приказ, предписывающий укрепить весь немецкий фронт второй линией траншей, отстоящей от первой на 2–3 километра[326]. Однако к тому времени передовая линия уже превратилась в гигантское оборонительное сооружение. В меловых породах Артуа и Соммы, на холмах у Эны и Мёза немецкие пехотинцы выкопали глубокие укрытия, способные защитить их от снарядов. Позади окопов, стены которых были усилены бревнами и железом, начали появляться бетонные пулеметные точки. Брустверы были широкими и высокими, на дно траншей укладывали деревянный настил. В военном отношении немецкий фронт укреплялся с каждой неделей. Жизнь на передовой тоже стала комфортнее. В самых глубоких блиндажах появлялось электрическое освещение, а также деревянные полы, обшитые досками стены, кровати и картины (кое-где даже были ковры). В тыл к артиллерийским батареям поддержки из подземных командных пунктов тянулись телефонные провода. Немцы устраивались надолго.

Французы себе подобных удобств не позволяли. Оккупировавшего их отчизну врага — к октябрю 1914 года захваченными оказались департаменты Нор, Па-де-Кале, Сомма, Уаза, Эна, Марна, Арденны, Мёз, Мёрт и Мозель и Вогезы — нужно было изгнать как можно быстрее. Более того, оккупация стала не просто нарушением целостности территории страны. Она нанесла серьезный ущерб экономике Франции. 80 ее департаментов, напрямую не затронутых войной, были преимущественно сельскохозяйственными. В 10 департаментах, захваченных Германией, находилась значительная часть обрабатывающей промышленности Франции, а также большинство месторождений угля и железной руды. Их необходимо было вернуть — хотя бы ради того, чтобы иметь возможность продолжать войну. Не в последнюю очередь поэтому Жоффр запретил сооружать непреодолимые передовые укрепления по образцу немецких — он хотел, чтобы солдаты использовали удерживаемые позиции как основу для наступления через нейтральную полосу. Конечно, Жоффру, как и Фалькенхайну, приходилось экономить силы, но если его немецкий оппонент стремился превратить весь Восточный фронт в сектор позиционной войны, чтобы перебросить высвободившиеся подразделения на восток, то французский главнокомандующий хотел разделить его на пассивные и активные сектора и для наступательных операций перебрасывать силы с первых на вторые. Это разделение диктовалось географией. Заболоченные и холмистые участки — Фландрия на севере, возвышенности у Мёза и Вогезы на юге — должны были оставаться пассивными. На роль активных подходили промежуточные участки, особенно прилегающие к большим выступам немецкой линии обороны в меловых горах Соммы в Аррасе и в Шампани вблизи Реймса.

Два наступления в этих секторах, предпринятые в декабре, оказались преждевременными. Первая битва при Артуа, проходившая с 14 по 24 декабря, не принесла успеха ни одной из сторон. Зимняя битва в Шампани, начавшаяся 20 декабря, длилась, с продолжительными паузами, до 17 марта. Французы потеряли 90.000 человек убитыми, но не продвинулись ни на шаг. Бои местного масштаба, с такими же неопределенными результатами, шли также на юге, в Аргони, у Вердена, на Сен-Миельском выступе и вокруг горы Хартман-Вайлеркопф в Вогезах — господствующей высоты, куда обе стороны стянули специальные горные подразделения, егерей и альпийских стрелков, для бесплодных атак друг против друга. «Старина Арман», как называли эту гору французы, стал могилой для многих солдат из числа самых лучших. Жоффр вынужден был признать, что его армия плохо оснащена, а немецкие укрепления слишком мощны, чтобы добиться здесь желаемого результата, и изменил свои планы. В январе он издал две инструкции по организации фронта. В первой главнокомандующий приказал возвести в активных секторах опорные пункты, расположенные так, чтобы зона огня покрывала территорию и впереди, и на флангах. Пассивные зоны в промежутках между активными надлежало укомплектовывать только наблюдательными постами. Их защищали мощными проволочными заграждениями, но удерживали огнем из активных зон. По всему фронту, в активных и пассивных зонах, предстояло натянуть два пояса заграждений из колючей проволоки на расстоянии около 20 метров друг от друга, шириной около 10 метров каждый, с проходами для патрулей. Позади линии опорных пунктов должны были находиться позиции второй линии с защищающими от снарядов укрытиями для контратакующих рот[327]. Проверка, проведенная в восьми французских армиях, показала, что почти все предписанные Жоффром работы уже были выполнены, поэтому во второй январской инструкции он распорядился укрепить передовую второй линией траншей, аналогичной первой, приблизительно в 3 километрах позади нее. Это была мера предосторожности против локальных прорывов. Такую работу уже завершили в секторах у Вердена и Реймса. Затем главнокомандующий издал общее распоряжение удерживать фронт минимально возможными силами, чтобы сохранить резервы и избежать потерь. Командирам на местах не следовало располагать аванпосты слишком близко к вражеским позициям: Жоффр считал, что такая практика ведет к неоправданным потерям.

Эта стратегия была прямо противоположна той, которой придерживалось британское командование — захват нейтральной полосы при смещении траншей ближе к вражеским позициям и постоянные рейды в расположение сил противника. Первые такие вылазки были совершены, по всей видимости, в ночь с 9 на 10 ноября в окрестностях Ипра солдатами 39-го гарвальского стрелкового полка индийского корпуса[328]. Стремительные набеги на вражеские позиции под покровом темноты являлись характерной особенностью боевых действий на индийской границе, и эти первые кровавые рейды свидетельствовали о внедрении военной практики диких племен в «цивилизованную» стратегию западных армий. Тем не менее данную тактику взяли на вооружение сначала англичане, а затем и немцы. Французы, несмотря на богатый опыт войны с местными племенами в Северной Африке, никогда не проявляли энтузиазма в отношении этих варварских рейдов и сопутствующей им резни. Они размещали гораздо больше полевой артиллерии в своих корпусных резервах и предпочитали защищать передовую линию обороны с помощью орудийного огня, для которого у них — после того, как зимой 1914/15 года была решена проблема нехватки боеприпасов, — имелось достаточно снарядов.

Эти три разных метода удержания позиций на Западном фронте вдоль установившейся в ноябре линии не были бы столь очевидны для наблюдателя, который осматривал фронт следующей весной с воздуха. Сверху все выглядело одинаковым — полоса изрытой земли с уничтоженной растительностью и разрушенными зданиями, шириной больше 5 километров. Позже, когда мощь артиллерии возросла, а локальные стычки пехоты создавали преимущество то одной, то другой стороне, зона разрушений неизбежно расширялась. А вот что практически не изменилось в последующие 27 месяцев, так это длина фронта и топография, которую повторяла линия противостояния. Армии противоборствующих сторон не могли сдвинуть эту линию вплоть до марта 1917 года, когда немцы намеренно отступили в центральном секторе Соммы и отошли на менее растянутые и лучше укрепленные, заранее подготовленные позиции в 30 километрах от передовой. До этого времени Западный фронт на протяжении многих месяцев сохранял неизменным почти каждый метр своей длины, образуя нечто вроде лежащей на боку буквы S протяженностью 750 километров — от Северного моря до границы со Швейцарией. Он начинался в бельгийском Ньивпорте, где медленные воды Изера текли к морю между закованными в бетон берегами, отстоящими друг от друга на 30 метров. Восточный берег удерживали немцы, а западный — французы: Жоффр до сих пор не мог заставить себя доверить этот важный участок бельгийцам, хотя они защищали собственную землю. Ниже комплекса шлюзов у Ньивпорта и позади него за бастионом прибрежных гостиниц, в котором артиллерийские дуэли 1914 года быстро проделали бреши, фронт проходил вдоль Изера на юг через абсолютно плоскую местность с полями сахарной свеклы и оросительными каналами, а над ними по дамбам шли дороги до самого Диксмёйде, где от фламандских холмов до моря местность была выше. После ноября 1914 года большая часть этой территории находилась под водой — затопление создало непроходимую преграду для германских войск, занимавших позиции в траншеях на восточной стороне.

За Диксмёйде линия фронта снова шла выше уровня моря к Ипру, делая неглубокую петлю — так называемый выступ, обозреваемый с ноября 1914 по октябрь 1918 года из немецких окопов на высотах Пасхендале и Гелювельта. В Средние века Ипр разбогател на торговле шерстью, а символами этого богатства стали великолепный раннеготический собор и поражающая воображение Палата суконщиков (Lakenhalle). К весне 1915 года оба этих памятника архитектуры были практически разрушены — вместе с бастионами XVII века и казармами XIX столетия в дальней части города, мимо которых, когда шли на юг по наиболее безопасному при обстрелах пути, промаршировали тысячи британских солдат. За Ипром местность повышалась в направлении «Фламандской Швейцарии» — Кеммеля, Касселя и Мон-де-Ка, где разместили свои штабы британские генералы, а подразделения, отведенные с передовой, отдыхали в городках Поперинге и Байеле. Особенно полюбился солдатам британских экспедиционных сил Поперинге («Поп», как они его называли) с двумя знаменитыми клубами — «Дом Тэлбота» и «Скиндлз». Первым управлял преподобный Табби Клейтон, утверждавший, что «Дом Тэлбота» — прибежище людей верующих, с благородными помыслами, которые были готовы забыть за дверями его клуба различия в званиях. Второй — «Скиндлз» — пользовался большим успехом у офицеров, предпочитавших вкусную еду и компанию женщин, не обремененных нормами строгой морали. «Скиндлз» канул в небытие, а «Дом Тэлбота» сохранился. В его часовне на чердаке, или «верхней комнате», и сегодня царит атмосфера крестьянской религиозности добровольцев, брошенных в пекло первой круномасштабной войны XX века…

К югу от Ипра местность давала немцам более ощутимые преимущества — это холмы у Обера и Месена, часто становившиеся целью атак англичан, и угольный бассейн вокруг Ланса, где отвалы породы и надшахтные здания обеспечивали выгодные позиции до тех пор, пока их не разрушали артиллерийским огнем. У Ла-Бассе линия фронта переходила на территорию Франции и поднималась к меловым грядам Артуа. Именно здесь древние инженеры-гидравлики в поисках водоносных слоев, залегавших глубоко под землей, пробурили артезианскую скважину — колодец Артуа, — и именно здесь природа позволила немцам построить самые мощные оборонительные позиции на всем Западном фронте. Меловой пояс тянулся на юг, на другой берег Соммы, в Шампань, но нигде больше солдатам и офицерам кайзера не удалось получить такого преимущества над противником, как в Вими, где на востоке пологий склон горного хребта неожиданно и резко обрывается к долине, в которой расположен город Дуэ, через каналы и Шельду связанный с важнейшими центрами департамента Нор и Бельгии. Из долины открывается путь к крупной, стратегически важной железнодорожной ветке, «длинной рокаде», соединяющей Лилль и Мец. Этот резкий перепад высот в районе Вими всеми силами стремились удержать немцы, и сие им удавалось, несмотря на повторявшиеся атаки союзников, — до легендарной атаки канадцев в 1917 году, сумевших взять рубеж, казавшийся неприступным.

За Вими линия фронта проходила немного восточнее Арраса — еще одной жемчужины средневековой архитектуры, от которой после войны остались лишь подвалы — в них во время артиллерийских обстрелов укрывались десятки тысяч солдат союзников. Нельзя не порадоваться тому, что Аррас был полностью восстановлен. Дальше фронт уходил к Сомме. Это некрасивая река, заболоченная и извилистая, но сельская местность вокруг нее — пологие зеленые холмы и впадины, напоминающие равнины Солсбери или Суссекса, — знакома английскому глазу и приятна ему. Британские солдаты хорошо изучили эти места, поскольку их участок фронта, по мере прихода подкреплений постепенно удлинявшийся на юг, почти достиг долины Соммы у Перонны, которая до самого конца войны стала границей французского сектора.

Часть линии фронта, оборонявшаяся французскими войсками, всегда была длиннее, даже после того как они уступили англичанам позиции к северу от Соммы. Южнее этой реки фронт шел по сельской местности, не такой открытой и более лесистой, чем на севере, до Нуайона на Уазе, всего в 90 километрах от Парижа. Почти всю войну в газете, которую издавал известный политик-радикал Жорж Клемансо, обязательно присутствовала фраза «Нуайон у немцев»… Затем линия фронта поворачивала на восток и шла вдоль склона гряды между реками Эна и Элет — именно на этом участке немцы впервые окопались после битвы на Марне. Напомним, что высокий здешний гребень получил название Шмен-де-Дам после того, как на его вершине Людовик XV приказал проложить прогулочную дорогу для своих дочерей.

К востоку от Шмен-де-Дам, неудачная атака на котором в 1917 году стала причиной бунтов во французской армии, линия шла вдоль холмов над Реймсом. Большую часть войны город находился в пределах досягаемости немецкой артиллерии… Еще дальше к востоку траншеи пересекали безводное каменистое плато Сухая Шампань, которое по иронии судьбы в мирное время служило одним из крупнейших полигонов для французской армии. Отсутствие деревьев и кустарника было удобным для маневров войск и тренировок артиллерии во время репетиций маневренной войны, идея которой оказалась несостоятельной на формирующемся Западном фронте.

На восточной границе Шампани вблизи Сен-Мену линия фронта углублялась в Аргонский лес — густая чаща, ручьи и невысокие холмы, — где ни одна из сторон не имела возможности проводить крупные операции, но за который постоянно шли бои. За Аргонским лесом следовали Маасские высоты, увенчанные укреплениями Вердена и окруженные с востока немецкими траншеями, затем спускающимися на равнину Верв. Равнина была чрезвычайно важна для немцев, поскольку открывала путь к их мощной крепости Мец, и в первых боях 1914 года они упорно сражались, чтобы удержать ее. В конце сентября германцам удалось захватить плацдарм на противоположном берегу Мёза, у Сен-Миеля. Этот выступ обеспечивал им переправу через самую серьезную водную преграду Западного фронта и стал источником постоянного беспокойства французов. Немцы будут удерживать сей участок вплоть до сентября 1918 года, пока его не отвоюют американцы.

За Сен-Миелем преимущество было на стороне французов. Во время Пограничного сражения они смогли удержать Нанси и высоты в его окрестностях, в частности Баллон-д'Альзас, откуда открывался обзор во всех направлениях. Позиции на вершинах Вогезов и вдоль реки Мёз, которая прокладывает себе путь через эти горы, гарантировали безопасность французов на восточном фланге Западного фронта[329]. Последние 80 километров проходили большей частью по немецкой территории — до 1871 года она была французской — через высокие Вогезы и ущелье Бельфор до швейцарской границы у деревни Бонфоль. Там швейцарская полиция, мобилизованная после начала войны, с нейтральной территории следила за последними опорными пунктами в системах траншей противоборствующих сторон[330].

Стратегия Западного фронта

Стратегическая география Западного фронта, которая легко читается сейчас и так же легко читалась раньше, в значительной степени определяла планы каждой из сторон как в начале позиционной войны, так и в последующие годы. Большая часть фронта была непригодна для крупных операций, на которые рассчитывали все участники военных действий и в которых мощная артиллерийская подготовка должна была предшествовать наступлению пехоты, вслед за чем следовал прорыв кавалерии на открытых участках. Именно таким участком были Вогезы, что признали и французы, и немцы, удерживавшие этот горный массив не сказать чтобы отборными дивизиями. Правда, данные соединения усилили подразделениями горных стрелков, иногда вступавшими в бой за господствующие высоты. И действительно, к югу от Вердена с сентября 1914 по сентябрь 1918 года ни одна из сторон не предпринимала серьезных действий — участок протяженностью 250 километров оставался пассивным. Непригодными для наступательных операций были признаны также Аргонский лес и фламандская прибрежная зона, но по другим причинам. В первом случае местность была пересеченной, с многочисленными речушками и густыми зарослями, а во втором — заболоченной и не подходившей для атаки, успешное завершение которой требовало твердой почвы под ногами людей и лошадей. Артиллерийский обстрел в Аргонском лесу приводил к образованию завалов из искореженной растительности, а в болотах Фландрии, находившихся на уровне моря, снаряды быстро превращали землю в трясину. В центре высоты у рек Эна и Мёз, за которые велись ожесточенные бои, предоставляли слишком много преимуществ обороняющейся стороне, и атаки на них оставались бесплодными. Надежду на решающий успех давали лишь сухие меловые почвы Соммы и Шампани. Первый участок располагался за влажными низинами Фландрии, а второй — за горными лесами Мёрта и Мозеля. Друг от друга их отделяли высоты вдоль Эны и Мёза, формировавшие выступ на линии фронта. Военная логика требовала, чтобы главные усилия наступающих направлялись на фланги этого выступа, поэтому именно обороняющиеся были лучше всего подготовлены для отражения атак.

Но кто являлся наступающей стороной, а кто обороняющейся? В августе 1914 года наступали немцы. На картах плана Шлифена линия «31-го дня» в точности совпадала с линией Западного фронта на его первоначальном этапе. В сентябре французы перешли в контрнаступление. Бои во время «Бега к морю» с такой же точностью проходили вдоль стабилизировавшейся линии в Артуа, Пикардии и Фландрии. Причину помогает понять сеть железных дорог. В начале кампании 1914 года немцам удалось захватить железнодорожную ветку Мец-Лилль, проходившую с севера на юг через район боев. Французы, со своей стороны, сохранили контроль за параллельной веткой Нанси-Париж-Аррас. Вторая проходила ближе к линии фронта, чем первая, и это обстоятельство объясняет, почему французам было легче, чем немцам, вовремя перебрасывать резервы в нужное место и выигрывать одно сражение за другим.

Рельеф местности служит определяющим фактором при выборе военной стратегии, поэтому географическое преимущество французов подталкивало их к активным действиям. Однако география была не единственной причиной такого решения, а также аналогичного вывода, к которому пришли немцы, ожидавшие наступления на Западном фронте. Истинные причины были совсем другими. Франция, ставшая в августе 1914 года жертвой немецкого наступления и уступившая врагу значительные территории, была просто обязана атаковать. Этого требовали как национальная гордость, так и экономическая необходимость. Германии, наоборот, пришлось перейти к обороне, поскольку неудачи на востоке — ей приходилось вести войну на два фронта — требовали переброски войск из Франции в Польшу, чтобы организовать там наступление. На кону стояла не только безопасность империи, но и выживание Австрии, союзницы Германии. Армия Габсбургов понесла тяжелые потери в Галиции и Карпатах, ее национальный баланс был нарушен, а человеческие и материальные резервы практически истощены. Новое наступление русских могло привести к ее разгрому. Таким образом, главным результатом 1914 года стал не крах плана Шлифена, а опасность утраты позиций Центральных держав в Восточной Европе.

Поэтапное противостояние этой опасности началось еще в последнюю неделю августа, когда после обострения обстановки у Танненберга от Намюра в Восточную Пруссию были переброшены 3-я гвардейская и 38-я дивизии. За ними с сентября по декабрь последовали еще 10 дивизий. Мольтке не желал делать этого. Его преемник Фалькенхайн делал с крайней неохотой. Он был убежден, что победной в войне станет крупная операция на западе. Но там французская армия восстанавливалась после потерь, понесенных в начале кампании. Формировались 33 новые дивизии, а промышленность перестраивалась на выпуск военной продукции. В Британии создавалась целая добровольческая армия, впоследствии названная армией Китченера, формирования мирного времени — территориальные войска готовились к действительной службе. Всего получалось почти 60 дивизий, не считая канадских и австралийских, которые спешили на помощь через Атлантический и Тихий океаны. Точных сведений о силе противника Фалькенхайн не имел, но прекрасно понимал, что союзники ждут мощного подкрепления. Вскоре они удвоили свои силы, противостоящие немцам на Западном фронте, хотя уже почти исчерпали человеческие ресурсы. Число дивизий удалось увеличить только после уменьшения штатного состава каждой, с расчетом на то, что сокращения в живой силе компенсируют пулеметы и артиллерия. Этот процесс уже шел. Тем не менее резервы подходили к концу…

[307] См.: Rothenburg. Р. 84.

[308] Letzter Krieg, I. P. 141, 142.

[309] См.: Stone. P. 114.

[310] См.: Rothenburg. P. 185.

[311] См.: Illustrated London News, April 21, 1915.

[312] См.: 251 Divisions. P. 541.

[313] См.: Stone. Р. 118.

[314] Stone. P. 7.

[315] См.: Schama S. Landscape and Memory. New York, 1996. P. 65, 66.

[316] См.: Letzter Krieg, II. P. 270, 271.

[317] Stone. P. 135.

[318] См.: Duffy С. The Fortress in the Age of Vauban. London, 1985. P. 42.

[319] Cм.: Keegan J. The Face of Battle. London, 1976. P. 208.

[320] Cм.: Solano E. Field Entrenchments. London, 1915. P. 209.

[321] Dunn J. The War the Infantry Knew. London, 1987. P. 77.

[322] Dunn. Р. 97, 98.

[324] Keegan J. Purnell's, II. London, 1970. P. 579.

[325] См.: Wynne G. С. If Germany Attacks. London, 1940. P. 15.

[326] См.: Wynne. P. 17.

[327] См.: Keegan. Purnell's, II. P. 584.

[328] См.: Messenger C. Trench Fighting. London, 1972. P. 37.

[329] См.: Johnson. P. 470.

[330] См.: Keegan. Purnell's, II. P. 576–587.