Великая война. 1914–1918: читать начало книги онлайн

Но хуже, значительно хуже было то, что соединения Ренненкампфа и Самсонова прибыли на исходные позиции с разницей в пять дней. 1-я армия пересекла границу Восточной Пруссии 15 августа, что было очень похвально, поскольку немцы и французы только заканчивали сосредоточивать свои силы на западе, а 2-я вышла на этот рубеж лишь 20 августа. Напомним, армии разделяли 80 километров озер, три дня марша, и ни одна из них не могла быстро прийти на помощь другой, попади та в затруднительное положение, — в него скоро попадут и Ренненкампф и Самсонов, хотя они еще об этом не подозревали.

Исход дела решило превосходство немецкой разведки над разведкой противника. Несмотря на то что русские знали о своем численном превосходстве над немцами, их средства обнаружения неприятеля были несовершенными. Русская кавалерия, столь многочисленная, не стремилась проникнуть в глубь территории противника, а встретив сопротивление, кавалеристы предпочитали спешиваться и формировать огневой рубеж. Авиация российской армии насчитывала 244 самолета и была второй по численности в Европе, но обнаружить передвижение немецких войск пилоты не смогли[259]. В отличие от них 2-й авиационный батальон немецкой армии и два дирижабля, приписанные к Позену и Кёнигсбергу, начали сообщать командованию о численности и направлении движения русских колонн еще 9 августа — за неделю до того, как те пересекли границу[260]. Нельзя не отметить, что аэропланы и дирижабли обеспечивали германское командование актуальной информацией о противнике на протяжении всей кампании[261].

Как бы то ни было, решающими стали первоначальные разведданные. Зная, что Ренненкампф опередил Самсонова на несколько дней (этот интервал увеличивался по мере того, как 2-я армия с трудом пробивалась через сельскую глушь и преодолевала многочисленные мелкие притоки Вислы, отставая от графика), Притвиц мог без каких-либо опасений развернуть основные силы своей армии к северу от Мазурских болот. Когда 17 августа русские начали наступление с пробной атаки на Шталлупенен, они были отброшены назад. Три дня спустя подоспела подмога — в Гумбиннен пришли основные силы русских, но тут под покровом темноты в наступление пошел 1-й корпус немцев. Его командир Герман фон Франсуа, один из многих немецких офицеров-гугенотов, был человеком смелым и решительным, и эти качества в полной мере передавались его подчиненным. В состав 1-го корпуса входили прославленные прусские полки — 1, 3 и 4-й гренадерские и 33-й стрелковый. Все эти части яростно атаковали русских. Однако противник за ночь успел окопаться и укрепить дома и хозяйственные постройки на фермах. Чем активнее наступали немцы, тем быстрее росли их потери. Артиллерия, которая традиционно являлась наиболее подготовленной частью царской армии, заняла выгодные позиции. Стреляя с близкого расстояния, орудийные расчеты устроили настоящую бойню. Вдобавок к этому батареи 2-й немецкой дивизии по ошибке обстреляли собственную пехоту, и тоже в этом весьма преуспели. Многие части стали поспешно отступать, и, хотя в конечном счете немцам удалось восстановить расстроенные боевые порядки, потрясение оказалось слишком сильным — в бой они вернуться не смогли. К середине дня части фон Франсуа оказались на исходных позициях. Тем временем соседнее соединение, 17-й корпус под командованием знаменитого лейб-гвардейского гусара Августа фон Макензена, которого вдохновили первые сообщения об успехах, начал наступление на северо-востоке, на фланге русских. Атаковал он без рекогносцировки, а между тем она показала бы, что перед ними, как и перед фон Франсуа, русские успели окопаться. Они вели со своих позиций шквальный огонь по наступающей немецкой пехоте. Под обстрелом вражеской — и своей собственной! — артиллерии 17-й корпус дрогнул. Немцы начали отступать, а потом побежали… К концу дня их положение было еще хуже, чем пехоты 1-го корпуса. Сражение при Гумбиннене грозило превратиться из тактической неудачи в стратегическую катастрофу. Справа от 17-го корпуса 1-й резервный под командованием фон Бюлова предпринял контратаку, чтобы защитить фланг Макензена, но в штабе 8-й армии даже известие об этом успехе не могло остановить волну паники. Притвиц склонялся к мысли, что Восточную Пруссию следует оставить, а вся армия должна отступить за Вислу.

В Ставке дела обстояли не лучше. Мольтке шокировали известия из 8-й армии — они ставили под угрозу возможность оттянуть разрешение кризиса на востоке до тех пор, пока на западе не будет одержана решающая победа. Прошло только 20 дней из необходимых 40, а план Шлифена уже грозил развалиться прямо на глазах Верховного командования. Более того, вероятная катастрофа в Восточной Пруссии вызвала тревогу личного характера. Именно там находились поместья, из которых вела свое происхождение элита немецкой армии. Потеря самообладания Притвицем еще не угрожала безопасности страны в целом, но его отступление оставляло родителей, жен и детей офицеров, а также старых отставников на милость неприятеля. Офицеры штаба Притвица, Хоффман и фон Вальдерзе, сумели подбодрить своего командира, но спасти ситуацию это уже не могло. Мольтке утратил к нему доверие. Начальник немецкого Генерального штаба решил, что сейчас самое главное — отправить на восток опытного военачальника, который возьмет на себя руководство операцией и поможет решить проблему. Выбор пал на Людендорфа, ведь в Бельгии он дважды блестяще выходил из трудного положения. Затем Мольтке решил совсем избавиться от Притвица, расценив его намерение отступить за Вислу, впоследствии пересмотренное, как свидетельство сломленной воли. На его место начальник Генерального штаба назначил Пауля фон Бенкендорфа унд Гинденбурга, отставного офицера, известного скорее твердостью характера, чем блестящим умом. Гинденбург часто говорил, что является потомком тевтонских рыцарей, которые во время северных Крестовых походов отвоевали Восточную Пруссию у язычников. В 1866 году он, будучи лейтенантом 3-й гвардейской пехотной дивизии, был ранен при Кениггреце, затем участвовал в Франкопрусской войне, служил в Генеральном штабе и завершил карьеру командиром корпуса. В отставку Гинденбург вышел в 1911 году в возрасте 64 лет, но после начала войны был снова призван на службу. Перерыв был долгим, и, получив вызов от Мольтке, он явился в Генеральный штаб в старом синем мундире, предшественнике серого. С Людендорфом у них, несмотря на кажущуюся несовместимость — провинциальный аристократ и буржуазный технократ, — с самого начала составился, как выразился как-то сам Гинденбург, счастливый брак[262]. Присущие им качества — природная властность Гинденбурга и холодный интеллект Людендорфа — прекрасно дополняли друг друга, и результатом этого стало одно из самых эффективных военных партнерств в истории.

Как бы то ни было, 23 августа они прибыли в расположение 8-й армии. Днем раньше ее штаб переместился из Мариенбурга, древнего командорства тевтонских рыцарей, в Растенбург, где в будущем разместит свое «Волчье логово» Адольф Гитлер. Гинденбург полагал, что инициатива должны исходить от Людендорфа. 24 августа оба генерала выехали на передовую. Они намеревались переговорить с Шольцем — командиром 20-го корпуса, противостоящего 2-й армии Самсонова, которая после длинного флангового марша подошла вплотную, но в сражение пока не вступала. Шольц, ожидая атаки крупных сил противника, нервничал. Он сомневался, что его подразделения смогут выдержать натиск, и хотел отступить. Людендорф был непреклонен — позиции следует удерживать. Подкрепление будет, но отступать нельзя. 20-й корпус должен сражаться.

Помощь действительно уже шла, но расторопными оказались не Гинденбург с Людендорфом, а смещенный Притвиц. Он оправился от шока после сражения при Гумбиннене, понял, что фон Франсуа, несмотря на огромные потери — 8000 человек убитыми, остановил Ренненкампфа и, таким образом, высвободились силы, которые можно использовать на другом участке. Многолетние штабные игры (часть из них проводил лично Шлифен) научили поколение офицеров, к которому принадлежал Притвиц, что самая эффективная стратегия защиты границы Восточной Пруссии заключается в том, чтобы разбить русскую армию по одну сторону озер, затем перебросить по проходящей с севера на юг железнодорожной ветке войска на другую сторону и повторить маневр там. Проявив завидное хладнокровие и прислушавшись к совету Макса Хоффмана — своего начальника штаба, Притвиц решил, что Ренненкампфа на самом деле можно считать разбитым или по крайнем мере остановленным, и еще до прибытия Гинденбурга начал перебрасывать 1 и 17-й корпуса на юг — навстречу армии Самсонова. Таким образом, Людендорфу не пришлось разрабатывать план действий, хотя он уже пришел к тем же выводам, что и Притвиц, а оставалось лишь одобрить тот, который исполнялся.

Что касается русских, Ренненкампф, конечно, понял, что немцы отводят войска, но предположил, что они отступают к Кёнигсбергу — крепости на побережье Балтики. О том, что они уходят в спешке, погрузив пехоту в железнодорожные вагоны и оставляя, чтобы удерживать бывшие позиции фон Франсуа, только кавалерию и местный ландвер, он не догадывался. Русский военачальник считал, что ему предстоит длительная осада Кёнигсберга, и поэтому попросил усиление — пехоту и тяжелую артиллерию. Формирование подкреплений требовало времени. В том, что касается немедленных действий, они с Жилинским в штабе Северо-Западного фронта пришли к заключению, что ситуацию разрешит Самсонов, который сейчас пробивается навстречу немцам южнее озер. Он отрежет противнику пути отхода через низовья Вислы. Чтобы гарантировать окружение немцев, Самсонову нужно отдать приказ отвести левый фланг еще дальше от частей 1-й армии, кавалерия которой тем временем медленно продвигалась вперед[263].

Сам Ренненкампф передавал свои приказы войскам по радио и также посылал сообщения о готовящейся осаде Кёнигсберга. Это было очень опасно и стало одной из легенд Танненбергской кампании — так позже назвали этот ряд сражений. Больше всего шокирует то, что радисты штабов Ренненкампфа и Самсонова открытым текстом передавали сведения о передвижении своих армий и их намерениях. Конечно, перехватив их, немцы наносили сокрушительные удары. Впоследствии историки много об этом писали, но на деле все не так просто. Да, русские часто передавали сообщения открытым текстом, но этим грешили и немцы. Причиной небрежности в царской армии была не обломовская лень, а элементарный недостаток кодовых книг. В соединениях кайзера проблема заключалась в нехватке времени. Немецкие радисты спешили и часто передавали незакодированные сообщения, рассчитывая на то, что русские их пропустят, — точно так же, как их собственные операторы не успевали «выловить» многие радиограммы противника[264]. Кроме того, не хватало переводчиков. Таким образом, в 1914 году эфир Восточной Пруссии часто был заполнен сообщениями, из которых ни один из противников не мог извлечь пользу.

Тем не менее утром 25 августа Гинденбургу улыбнулась удача. Перед самым отъездом из штаба 8-й армии генералу передали расшифровку полного текста приказа по 1-й армии русских о наступлении и дальнейшей осаде Кёнигсберга, из которого следовало, что на следующий день, 26 августа, части Ренненкампфа остановятся на некотором расстоянии от города, но достаточно близко к любой позиции, чтобы прийти на помощь 2-й армии в сражении, которое, по имеющимся данным, начнет он, Гинденбург[265]. Искушение было велико. Гинденбург встретил фон Франсуа, корпус которого только что начал занимать позиции напротив армии Самсонова, в отличном настроении. Теперь на них работало не только расстояние — расстояние, разделявшее армии Самсонова и Ренненкампфа, но и время в виде намеренного промедления последнего. А между тем, если бы Ренненкампф поторопился, он вывел бы 1-ю армию за озера — на позиции, с которых мог бы двинуться на юг, на помощь Самсонову.

Но фон Франсуа, чье упрямство подчас принимало форму сознательного неповиновения, нарушил последовательное исполнение плана, согласно которому его 1-й корпус, а также 17 и 20-й корпуса должны были последовательно вступить в бой с флангами Самсонова. Заявив, что ожидает прибытия артиллерии по железной дороге, фон Франсуа медлил с наступлением 25 августа и весь следующий день. Прибывший Людендорф быстро привел его в чувство, но демарш Франсуа имел неожиданные последствия — более чем благоприятные. Не встретив сопротивления, Самсонов двинул центр своей армии вперед, по направлению к Висле (он намеревался прижать немцев), и… подставил растянутые фланги как Франсуа, который теперь находился к югу от него, так и Макензену с Шольцем — их корпуса, 17 и 20-й, приближались с севера. Стало быть, 27 августа Франсуа перестал упрямиться и начал наступление. Самсонов, не обращая внимания на угрозу с тыла, тоже двигался вперед. 28 августа его авангард разгромил разрозненные немецкие части, встретившиеся на пути, и прорвался на открытую местность. Впереди была Висла. У обычно бесстрастного Людендорфа случился нервный срыв. Немного придя в себя, он приказал Франсуа немедленно отправить дивизию на помощь разбитым подразделениям. Строптивый командир 1-го корпуса снова проявил самостоятельность. Приказ Франсуа не выполнил, а максимально быстро двинул все свои батальоны на восток. Безусловно, это были слишком малые силы по сравнению с армией Самсонова, перемещавшейся разными путями на запад, но утром 29 августа передовые отряды русской пехоты подошли к Вилленбергу — городу, расположенному недалеко от их собственной границы, и столкнулись с немецкими войсками, двигавшимися навстречу. Это были части 17-го корпуса Макензена, участвовавшие в боях к югу от Мазурских озер и весь предыдущий день наступавшие в южном направлении. Когда 151-я эрмландская пехотная дивизия 1-го корпуса и 5-я гусарская дивизия 17-го корпуса под командованием Блюхера соединились, клещи сомкнулись. Это означало, что Самсонов окружен[266].

Бои в котле были характерной особенностью сражений Второй мировой, особенно на востоке, где в 1941 году части вермахта раз за разом окружали сотни тысяч русских, но в ходе Первой мировой войны добиться этого не удавалось почти никогда. Именно поэтому Танненбергская кампания — так Гинденбург решил назвать сражение в память о поражении, которое на этом месте потерпели тевтонские рыцари от славян, — была особенной. Только пленными немцы взяли 92.000 человек, а убитыми и ранеными русские потеряли 50.000. Потери самих немцев, во много раз меньшие, чем на Западном фронте, были не особенно велики по меркам будущих сражений. В Германии победу в Танненбергской кампании посчитали выдающейся. Она не только спасла сердце Восточной Пруссии от оккупации, но и предотвратила угрозу наступления в промышленно развитую Силезию и на Берлин[267]. Немецкие пропагандисты теперь все чаще называли русских варварами — совершенно незаслуженно, поскольку командиры царской армии, многие из которых были балтийскими немцами, имевшими родственников в Восточной Пруссии, поддерживали дисциплину и не позволяли вольностей своим солдатам. Словом, Танненберг посчитали спасением Германии и праздновали повсеместно. После войны знамена полков, участвовавших в этой битве, были выставлены в величественном одноименном мемориале, стилизованном под Стоунхендж. Здесь же в 1934 году с президентскими почестями похоронили Гинденбурга. В 1945-м, когда русские снова появились в Восточной Пруссии, мемориал был разрушен, а памятник рейхспрезиденту взорван. Сейчас знамена полков, сражавшихся при Танненберге, вывешены в Гамбургской кадетской школе, а прах Пауля фон Гинденбурга перезахоронен в замке Гогенцоллернов, где погребены члены императорской фамилии.

Военное значение Танненберга намного серьезнее, чем символическое. Одержанная победа заставила немцев пересмотреть стратегический план. До этого перед ними стояла задача всеми силами удерживать фронт на востоке, в то время как на западе они рассчитывали на триумф. После Танненберга все изменилось — угроза катастрофы на востоке была устранена, а вот на западе победа ускользала.

Русских разгром при Танненберге на какое-то время обескуражил. Самсонов был буквально раздавлен сознанием разразившейся катастрофы. Ему самому чудом удалось избежать гибели и вырваться из окружения. Пережить позор он не смог. Самсонов все время говорил своим офицерам: «Император верил мне. Как же я смогу посмотреть ему в лицо после такого несчастья?»[268] Улучив момент, когда его оставили одного, генерал Самсонов застрелился. Это была легкая смерть по сравнению с той, которая ждала многих его солдат, умиравших в прусских лесах от ран, не получавших никакой помощи и оставшихся неизвестными. Их кости лежат там и сегодня, а сообщения об их гибели родственники получали после того, как исчезала всякая надежда найти их живыми. Танненберг стал началом долгой агонии царской армии, которая закончилась ее полным крахом в 1917 году.

Тем не менее, несмотря на спорность решений командования царской армии и то, что применяемые им при боевых действиях средства подчас оставляли желать много лучшего, русские сохранили способность восстанавливать свою боеспособность — они неоднократно это доказывали в кампаниях 1915 и 1916 годов. События 1914-го потребовали от них продемонстрировать это качество очень быстро. Да, Самсонов был разгромлен, но Ренненкампф не желал соглашаться с тем, что Танненберг стал катастрофой. Когда Гинденбург обрушился на него всей мощью 8-й армии, к тому же усиленной двумя корпусами — 9-м и резервным гвардейским, Ренненкампф блестяще организовал маневр своих войск. На этот раз численное превосходство было на стороне немцев, хотя к русским подошла из тыла 10-я армия. 1-я армия — цель Гинденбурга — насчитывала всего девять дивизий, а у немцев их было 18. Тем не менее в сражении у Мазурских озер, которое началось 7 сентября — в тот же день, что и битва на Марне, Ренненкампф отбил все атаки, и попытки Гинденбурга окружить его соединения успехом не увенчались. Франсуа, руководивший первым этапом немецкого наступления, сумел отрезать часть армии противника в Лётцене, в самом сердце озерного края. Ренненкампф отступал, но отступал с боями через озера и выше, при необходимости перебрасывая силы с фланга на фланг. 13 сентября ему пришлось, выводя из-под удара всю свою армию, пересечь российскую границу… Но меньше чем через две недели, 25 сентября, воспользовавшись паузой в боях, Ренненкампф сумел организовать контрнаступление силами своей и 10-й армии — она тоже пошла вперед. Русские смогли выбить немцев с их позиций и вернуть большую часть потерянной территории, а на некоторых участках выйти на рубежи у реки Ангерап, достигнутые в результате августовского наступления.

Галиция и Сербия

Как бы то ни было, успех наступления в Мазурском крае был скорее тактическим, чем стратегическим, поскольку в нем участвовала лишь небольшая часть русской армии. Основные силы были сосредоточены в южной части «польского балкона», против австрийцев, главная линия обороны которых проходила через вершины Карпат — стратегически важные перевалы через них вели на Венгерскую равнину, к Дунаю и в самое сердце Австрии. Это был огромный фронт — почти 500 километров, от точки, где заканчивалась русско-австрийская граница и начиналась территория нейтральной Румынии, и до Кракова, в Австрийской Польше. По всей его линии были возведены мощные укрепления, а фортификационные сооружения в Лемберге и Пшемысле недавно были модернизированы. По плану, разработанному в русском Генеральном штабе, в этом секторе предусматривалось сосредоточить четыре армии — 3, 4, 5 и 8-ю. Все вместе они становились Юго-Западным фронтом, командовать которым поручили генералу Николаю Иванову. Сразу после окончания развертывания им предписывалось перейти в наступление. Австрийцы тоже планировали наступательные действия после завершения мобилизации, однако они долго не могли определиться в выборе приоритетного направления — Галиция или Сербия. Словом, австрийцы запаздывали, а русские — вопреки ожиданиям австрийских и немецких штабов — действовали быстрее. Австрия и Германия почему-то не приняли во внимание то, что две пятых русской армии мирного времени размещались сейчас на территории «польского балкона», а также то, что командование русских может начать операции в Польше еще до конца всеобщей мобилизации. Эта разница в тактике современной войны оказалась решающей. Офицеры немецкого Генерального штаба, последний раз участвовавшие в боевых действиях больше 40 лет назад, не могли представить себе, что широкомасштабные действия могут начаться до реализации всех мероприятий, предусмотренных планами. Менее педантичные русские, имевшие опыт недавней войны с Японией и более долгосрочный — десятилетий — приграничных сражений в Средней Азии, были готовы к импровизации. Так или иначе, в конце августа они сосредоточили против австрийцев 53 пехотные и 18 кавалерийских дивизий, тогда как противник имел в своем распоряжении только 37 пехотных и 10 кавалерийских. Важно и то, что русские подразделения по численности были больше, чем австрийские. На этом этапе Россия испытывала давление со стороны Франции, настаивавшей на скорейшем начале боевых действий, которые заставили бы немцев перебросить значительные силы с запада на восток, но давление на Австрию оказалось еще большим — оно диктовалось необходимостью оказывать поддержку численно превосходящей противника германской 8-й армии в Восточной Пруссии.

Главной целью Австрии — эмоциональной, а не рациональной — оставалось наказание Сербии, причастность которой к трагедии в Сараеве и стала причиной июльского кризиса. Здравый смысл подсказывал, что австрийцам основные силы необходимо развернуть в Карпатах для противостояния России — защитнице своих славянских братьев. Однако гнев, а также десятилетия провокаций со стороны Сербии взывали к свержению династии Карагеоргиевичей и правительства в Белграде. Начальник австрийского Генерального штаба Конрад фон Гетцендорф давно подготовил план войны против одной Сербии, получивший название «война Б». Кроме того, в 1912–1913 годах, с учетом того, что кризис в отношениях с Сербией неизбежно приведет к войне с Россией, был разработан план «войны Р», согласно которому армию на Балканах надлежало сократить, а силы в Галиции увеличить[269]. Генеральный штаб разрабатывал план развертывания трех групп: «эшелона А» — его в случае войны с Россией направят в Галицию, «минимальной балканской группы» — она будет наступать на Сербию и «эшелона Б», который мог принять участие в одной из двух кампаний, в зависимости от сроков мобилизации в России. Отдел железнодорожного планирования готовил соответствующие расписания.

Австрийцы кругом просчитались. Конрад фон Гетцендорф, чья ненависть к сербам была почти патологической, после начала призыва резервистов заявил, что военные намерения России не ясны и безопаснее направить «эшелон Б» на соединение с «минимальной балканской группой», что и было сделано. Когда выяснилось, что русские готовят наступление в Галиции, оборона которой не только была стратегически важной для самой Австрии, но и входила в обязательства перед Германией, начальнику Генерального штаба нужно было разворачивать «эшелон Б» на север. Однако войска уже находились в пути, и их передислокация вызвала бы дополнительные трудности. По этой причине 1 августа фон Гетцендорф разрешил им продолжать движение и принять участие в наступлении на Сербию, после чего следовало направляться на Галицийский фронт. Это была «демонстрация» военной силы Австрии с целью оттянуть сербскую армию от направления ее главного удара.

Идея «демонстрации» свидетельствует о том, насколько плохо австрийцы знали возможности сербских подразделений. В Вене сербов считали отсталым народом, наполовину варварами. Участие сербских офицеров в зверском убийстве короля и королевы из династии Обреновичей в 1903 году, а также многочисленные сообщения о практике глумления над телами врагов во время Балканских войн способствовали тому, что у австрийских военных сложилось впечатление: кампания на Балканах будет чем-то вроде колониальной войны — одной из тех, которые постоянно вели британцы и французы в Азии и Африке. Конечно, сербы внесли вклад в разгром Турции в 1912 году, но турок ведь тоже считали варварами. Австрийцы, несмотря на сложный рельеф сербской территории — высокие лесистые горы, прорезанные глубокими речными долинами, малочисленность автомобильных дорог и практически отсутствие железных, — настроились на легкую прогулку.

На самом деле в военном отношении сербы вовсе не были отсталыми, хотя их методы ведения войны действительно отличались жестокостью. Призывная система Сербии могла поставить под ружье — хотя мобилизация и проводилась подчас неформальными методами — больше мужского населения (в процентном отношении), чем в любой другой европейской стране, а ее солдаты, от безусых юношей до стариков, отличались воинственностью и патриотизмом. Наряду с этим они были неприхотливыми и стойкими. Оснащение было разным, но оружие имел каждый военнослужащий, а в подразделениях первого эшелона оно оказалось самым современным, захваченным в ходе Балканских войн. В сербской армии имелось 100 артиллерийских батарей, а также по четыре пулемета на каждый пехотный полк. Вместе с резервом третьей очереди, состоявшим из мужчин в возрасте от 40 до 45 лет и боеспособных 60-70-летних, которых ласково называли дядюшками, Сербия могла выставить 400.000 человек — почти столько же, сколько насчитывали 6, 5 и 2-я австрийские армии из «эшелона Б»[270].

Тем не менее поначалу австрийцы получили преимущество, поскольку воевода Радомир Путник — начальник сербского Генерального штаба — ожидал наступления с севера, с территории Венгрии через Дунай к Белграду. Однако фон Гетцендорф решил атаковать с запада, из Боснии, направив удар на выступающую часть территории Сербии между реками Дрина и Сава. В этом была определенная логика, поскольку выступ представлял собой одну из немногих сербских равнин. Наступление, начатое 12 августа, развивалось успешно — благодаря способности австрийцев организовать атаку в двух направлениях: на юг через Саву и на восток через Дрину. Если бы Путник поспешил выдвинуть свои войска вперед, они неминуемо попали бы в окружение, но закаленный в боях ветеран — звание воеводы присваивалось только генералам, одержавшим победу на поле брани, как Путник в войне с Турцией, — рисковать не стал. Его части заняли оборону за равниной, вдоль реки Вардар и возвышенности, лежащей за ней. Сербы появились на этом рубеже только в ночь на 14 августа, форсированным маршем преодолев за 48 часов 100 километров (!). Наступавшего противника они встретили шквальным огнем с близкого расстояния. Командующий австрийскими войсками Оскар Потиорек попросил у начальника Генерального штаба подкрепление — 2-ю армию, которая в планах «войны Р» и «войны Б» числилась как мобильная группа. Гетцендорф отказал, несмотря на то что Потиорек сообщал об «ужасном пекле»[271] сражения. 16 августа просьба повторилась и на следующий день, когда последовало третье обращение, была удовлетворена, но с условием, что переброску мобильной группы в Галицию это не задержит. В сражении на Дрине и Саве участвовали 5 и 6-я австрийские армии, а также часть 2-й армии — против всей сербской. Войска Путника отходили под ударами австрийской артиллерии, но всегда возвращались для контратаки, и в конце концов их упорство и стойкость были вознаграждены — постепенно сербы стали теснить противника. 19 августа командир 5-й армии австрийцев отвел свои подразделения за Саву. 20 августа 2-я армия предприняла последнее, неудачное наступление, а затем отправилась на соединение с «эшелоном А» в Галицию, как предписывалось первоначальным планом. 6-я армия, так и не успевшая вступить в бой, присоединилась к общему отступлению. 24 августа сербы полностью вытеснили врага со своей территории.

Впрочем, на этом бои в Сербии в 1914 году не закончились. 6 сентября вдохновленные одержанной победой сербы сами вторглись на территорию Австрии. В результате этого необдуманного маневра они потеряли убитыми почти 5000 человек и были вынуждены отступить за Саву. Но и это было еще не все. В конце месяца сербы нащупали слабое место в линии обороны Потиорека на Дрине, форсировали реку, прошли через Боснию и двинулись к Сараеву. Перепуганное руководство местной тюрьмы срочно перевело Таврило Принципа и его сообщников в крепость Терезиенштадт в Богемии. Там в апреле 1918 года убийца эрцгерцога умер от туберкулеза, а Терезиенштадт во время Второй мировой войны приобрел печальную славу «образцового гетто» для престарелых евреев, вывезенных из Германии и впоследствии уничтоженных в процессе «окончательного решения еврейского вопроса». Сербская оккупация восточной части Боснии продолжалась 40 дней. 6 ноября Потиорек, который, кстати, был наместником Боснии и Герцеговины, когда Франц Фердинанд посетил Сараево с инспекцией, начал общее наступление. Получив подкрепления, австрийцы после серьезной артиллерийской подготовки атаками по сходящимся направлениям отбросили противника в Северо-Восточную Сербию почти до Моравии, в 130 километрах от боснийской границы. Путник дважды отдавал приказ о всеобщем выходе из боя — отступать теперь приходилось по снегу, который с началом зимы покрыл горы метровым слоем. 2 декабря пала сербская столица, Белград, и король Петр освободил солдат от присяги, чтобы тот, кто хочет, мог вернуться домой, не запятнав себя изменой[272]. Монарх заявил, что намерен продолжать борьбу, и появился на передовой с винтовкой в руках. Возможно, это и стало поворотным пунктом в развитии событий. В сербском Генеральном штабе пришли к выводу, что боевые порядки австрийцев слишком растянуты. Это их шанс. 3 декабря Путник пошел в наступление. Сербы прорвали линию фронта и за 12 дней очистили свою территорию от врага. Потери австрийцев с начала ноября составили 40.000 человек — из 200.000, участвовавших в сербской кампании. Швабы, как презрительно называли австрийцев и немцев, возобновят попытки завоевать маленькое королевство только весной 1915 года. И тогда для Сербии наступят печальные времена…

Битва при Лемберге

Как бы то ни было, сербская кампания всегда оставалась лишь эпизодом великой битвы Австрии на ее северной границе с Русской Польшей. Операции на этом направлении начались встречным боем. И у австрийцев, и у русских имелись довоенные планы, предусматривавшие наступление, как только закончится развертывание войск. Обе армии действительно пошли вперед. Разумеется, результаты в этом случае оказались для них разными. План Конрада фон Гетцендорфа заключался в том, чтобы усилить левый фланг и попытаться окружить противника на обширной польской равнине к югу от Варшавы, одновременно придерживаясь тактики «активной обороны» на правом фланге, в Восточной Галиции, где в качестве опорных пунктов он мог использовать такие мощные крепости, как Лемберг и Пшемысль. Русское командование тоже планировало окружить врага в Западной Галиции, но не ограничиваться активной обороной на востоке. Мнения царских генералов разделились: начальник штаба Юго-Западного фронта Алексеев ратовал за операцию на западе, а Данилов — путеводная звезда Ставки Верховного командования — говорил, что основные усилия следует прилагать на востоке. В результате был принят компромиссный план «двойного охвата», но русским, несмотря на превосходство их сил над австрийскими, не хватало сил для создания необходимого давления в обоих секторах. Вследствие этого начальный этап боев в Галиции характеризовался путаницей и нерешительностью.

Природные условия давали преимущество русским. Местность прекрасно подходила для развертывания широким фронтом их многочисленных соединений — огромных масс пехоты и кавалерии. Безусловно, театр военных действий ограничивался естественными преградами. Позиции австрийцев на склоне Карпат образовывали выступ, зажатый между Вислой и ее притоком Саном слева и Днестром справа. Висла, которая несла свои воды с юга на север, ограничивала маневр австрийцев слева, а Днестр, протянувшийся на юго-восток, служил русским надежной опорой для атак на Карпатский выступ справа. Таким образом, география вынуждала австрийцев наступать, что называется, в мешок. Русским в этой ситуации было достаточно иметь преимущество с двух сторон — силы, находящиеся с третьей, для них опасности не представляли.

Серьезным недостатком австрийской армии называют и ненадежность некоторых ее частей. Это спорный вопрос. Дискуссии ведутся уже 100 лет, и конца им не видно. Мнения высказывались и высказываются самые разные. Еще во время войны публицисты союзников приписывали солдатам Франца Иосифа из числа славян неприязнь к императору и братские чувства к русским. Часто появлялись сведения о готовности славянских подразделений, в частности чехов и австрийских сербов, добровольно перейти на сторону русских, и развал австрийской армии в конце 1918 года воспринимался как подтверждение мнения союзников о внутренней нестабильности империи. После войны появлялись опровержения — утверждалось, что дезертирство было исключением, армия в целом оставалась верна кайзеру, а поражение Австрии нельзя приписывать массовой нелояльности войск. В настоящее время возобладал аналитический подход. В австрийской армии говорили на девяти языках. 44 % в ней составляли славяне (чехи, словаки, хорваты, сербы, словенцы, русины, поляки и т. д.), 28 % — немцы, 18 % — венгры, 8 % — румыны и 2 % — итальянцы. Самыми, что называется, надежными были немцы, хотя большим энтузиазмом они и не отличались. Венгры, занимавшие в империи привилегированное положение наравне с немцами, тоже сохраняли верность до самого конца, когда поражение стало очевидным. Хорваты, католики, всегда считались надежной опорой империи, и многие из них это подтвердили делом. Поляки ненавидели русских и не доверяли немцам, но при Габсбургах получили выборные и социальные привилегии и поэтому поддерживали кайзера. Боснийцы, мусульмане, из которых формировались отдельные, наполовину добровольческие подразделения, были вполне надежны. А вот итальянцы и славяне, особенно чехи и сербы, быстро утратили восторженность, проявленную во время мобилизации[273]. После того как война перестала быть увлекательным приключением, армия превратилась для них в тюрьму с вездесущими надзирателями — немецкими командирами.

Печальная судьба для армии, которая большую часть правления Франца Иосифа была успешным и даже популярным многонациональным формированием. Приказы на родном языке, отсутствие жестокой дисциплины, как в кайзеровской армии, красивая форма, хорошее продовольственное снабжение, традиции и почет, уходящие корнями в осаду Вены турками в XVII веке, — все это делало полки императорской армии (тирольские стрелки, венгерские гусары, далматинская легкая кавалерия) ярким отражением разнообразия самой империи, и для молодых призывников три года службы становились приятным контрастом монотонной работе в мастерской или в поле. Ежегодные маневры воспринимались ими как славные летние каникулы[274]. Полковые юбилеи с музыкой, вином, приездом почетного полковника — эрцгерцога, князя или даже самого императора — были веселыми праздниками. По истечении срока службы они возвращались домой, что тоже становилось праздником и знаменовало собой превращение во взрослого, уважаемого человека. Война представлялась далекой и маловероятной.

В августе 1914 года на Карпатском фронте реалии современной войны проявились быстро и безжалостно. В начале противоборства удача была на стороне австрийцев. На фронте шириной 320 километров они развернули 1, 3 и 4-ю армии — 37 пехотных дивизий с артиллерийскими подразделениями на флангах и 10 кавалерийских дивизий в авангарде. Русские наступали навстречу противнику широкой дугой силами 2, 4, 5 и 8-й армий, в составе которых насчитывалось 53 пехотные дивизии и 18 кавалерийских. Несмотря на численное превосходство противника, первый удар австрийцев увенчался успехом. 23 августа их левофланговые соединения переправились через Сан и на российской территории, у Красника, сразу наткнулись на правый фланг неприятеля. Австрийцы тут же пошли в наступление[275]. Передовой отряд их 1-й армии состоял преимущественно из прессбургских (братиславских) словаков и поляков из Кракова. И те и другие были католиками, правда, словаки — пока не столь политизированными. Поляки же ненавидели русских и яростно сражались за своего императора-единоверца. Три дня боев против 4-й армии русских, которая выдвинулась вперед, не дожидаясь подхода остальных, исключением не стали[276]. Документы российского Генерального штаба свидетельствуют, что в начале сражения 18-я дивизия попала под ураганный огонь врага. Это заставило рязанский и ряжский полки отступить, а 5-й полк легкой пехоты был почти окружен[277]. Дальше положение только ухудшалось. К 26 августа русские отошли больше чем на 30 километров к Люблину — городу, где в 1945 году Сталин сформирует марионеточное польское правительство. В тот же день у Комарова, недалеко от реки Буг, 4-я армия австрийцев неожиданно столкнулась с собиравшейся наступать 3-й армией русских. Что и говорить, русским снова не повезло с национальным составом подразделений противника. В состав 2-го корпуса 4-й армии входили венские полки, в том числе столичный Hoch und Deutschmeister («Магистры и гроссмейстеры»), шефом которого всегда был сам император — в честь союза правящей династии с Великим магистром Тевтонского ордена. 9-й корпус набирался из судетских немцев, а 16-й — из венгров. Более прочной основы для победы империя и пожелать бы не могла, и после недели боев эта победа пришла. К исходу сражения русские оказались на грани окружения.

И все-таки географическая слабость позиции австрийцев не могла не сказаться. К востоку от Комарова граница с Россией резко поворачивала на юго-восток к нейтральной Румынии. На первый взгляд с обороной флангов здесь не могло возникнуть затруднений, поскольку русла Буга и Днестра с их притоками — Гнилой Липой, Золотой Липой и Верещицей — находятся на расстоянии от 30 до 50 километров друг от друга и это дает возможность маневра. Кроме того, верховья Буга защищал Лемберг — сильная крепость, а чуть дальше находились еще более мощные укрепления Пшемысля. При такой дислокации 3-я армия австрийцев могла оказать русским серьезное сопротивление, тем более что 2-я армия, находившаяся в Сербии, возвращала дивизии, приданные «минимальной балканской группе», а костяком самой 3-й был знаменитый 14-й инсбрукский корпус, состоявший из четырех полков тирольских императорских егерей и резервного батальона императорских стрелков. Эти красавцы — на плюмажи горных снайперов шли орлиные перья — поистине были лучшими из лучших и отличались особой преданностью императору, который являлся шефом всех четырех полков.

[259] См.: Showalter. P. 147.

[260] См.: Jones // Millett, Murray. P. 261; Showalter. P. 170.

[261] См.: Showalter. P. 153.

[262] См.: Asprey R. The German High Command at War. London, 1991. P. 63.

[263] См.: Stone. P. 62.

[264] См.: Showalter. Р. 170.

[265] Ibid. P. 230.

[266] См.: Showalter. P. 289.

[267] Ibid. Р. 324.

[268] Asprey. Р. 80.

[269] См.: Tunstall. Р. 95, 96.

[270] Adams J. Clinton. Flight in the Winter. New York, Princeton, 1942. P. 13, 14.

[271] Adams. Р. 19.

[272] См.: Adams. P. 27.

[273] См.: Wawro G. Morale in the Austro-Hungarian Army // Cecil, Liddle. P. 400.

[274] Lucas, в разных местах.

[275] См.: Menning. Р. 230.

[276] См.: Glaise-Horstenau Е. Österreich-Ungarns Letzter Krieg 1914–1918. Vienna, 1930, 1. P. 74.

[277] См.: Relation de l'Étatmajor russe, La Grande Guerre. Paris, 1926 (tr. E. Chapouilly). P. 139.