Неправильный рыцарь (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Увы, несмотря на несметное богатство и всеобщее почитание, внешность графини и её жеманные, с потугами на утонченность, манеры вызывали у рыцаря отвращение. Возможно, по меркам Высшей Куртуазности, она и была красавицей, но… Глядя на бледную, с холодноватым сизым отливом, кожу Марты (признак голубых кровей и несомненной породы), рыцарь почему-то вспоминал детство и бесконечные тарелки с манной кашей, такой же белой и противной, которой грозная бабушка Эгберта, потрясая мечом, ежедневно пичкала внука. Вспоминать об этом без содрогания было невозможно.

Рыцарь и сам не понимал, в чем тут дело. Но стоило ему взглянуть на блеклые прелести графини, как в мозгу его что-то щелкало, и перед мысленным взором Эгберта возникала ненавистная каша.

Междуглавие

— БАРОН ЭРЛИХ-ЭДЕРЛИХ-ЭРБЕНГАРДТ ФОН ТРУАЙЛЬДТ! — завопил юный герольд.

— Ах, какой красавчик! Душка, прелесть! — дружно выдохнули дамы, пожирая глазами выехавшего на поле рыцаря.

О, дамы, дамы! Нежные и трепетные! Назвать «душкой» и «прелестью» почти двухметрового верзилу с косой саженью в плечах и пудовыми кулачищами не поворачивался язык.

Сверкавшие на солнце серебряные латы поражали своим великолепием. Выбрать подобный материал и, главное, фасон было то ли беспримерной наглостью, то ли беспримерной, поистине неподражаемой, храбростью. Именно такие латы ничего не стоило пробить легким ударом турнирного копья, что делало их обладателя практически беззащитным перед соперниками. По слухам, такие же латы носил сам Ланселот.

— НЕПОДРАЖАЕМЫЙ!!! — в единодушном порыве выдохнули трибуны, любуясь на гарцующего красавца. — ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ!!!

Что ж, в делах рыцарских, Эрлиху и впрямь везло: Слава и Удача ластились к его ногам, как две борзые.

И пока герольды выкрикивали многочисленные титулы и регалии господина барона, пока суетились слуги и оруженосцы, а дамы в спешке решали, что именно подарить победителю и, главное, кого же он выберет («Ах! Ах! Ах-хх!»), пока купцы заключали пари, а благородные господа пытались вспомнить (или же, наоборот, забыть, поскорее забыть — и никогда, никогда не вспоминать больше!) свое участие в других турнирах, выехавший на арену рыцарь молча, почти не мигая, смотрел куда-то вдаль.

Черты его лица производили впечатление чеканного металла. Казалось, создавая столь прекрасный, столь удивительный образчик телесного совершенства, Господь не успел завершить свой труд и хоть мало-мальски да смягчить их. По королевству ходили упорные слухи, что Он не успел и еще кое-чего, весьма и весьма существенного. (Или же, за другими, неотложными, делами — просто-напросто забыл.) Например, вложить в него душу — как вливают дорогое вино в не менее драгоценный сосуд.

Однако, глядя на рыцаря, никто не мог поверить в это. Эффект, производимый его внешностью, можно было сравнить с восходом солнца.

Дамы, все как одна, готовы были идти за ним хоть на край света, рыцари — брататься или же (за неимением излишков благородства — как то денег и пары-тройки титулов) стать одним из числа его воинов и слуг. Простолюдины же от великого, неописуемого восторга и воспаленной, необузданной фантазии, никогда (ну, то есть даже ни разу!) не просили у него милостыню. Не осмеливались и надеяться на подобное счастье — так же, как не надеялись, что им подаст ангел небесный.

Те же, кто накоротке либо просто хорошо знал благородного Эрлиха, усмехались: мол, ангел скорей бы наскреб несколько медяков либо горстку серебра — чего нельзя, ну никак нельзя было сказать о благородном Эрлихе, бароне фон Труайльдт. Впрочем, отнюдь не скаредность была тому помехой, но благочестие и, достойная всяческих похвал, богоугодность, свойственная далеко не каждому из рыцарского сословия. Ибо сир Эрлих считал себя не вправе хоть немного улучшить то, что ухудшил по своему усмотрению сам Господь. Он (разумеется, Эрлих, а не Господь) говорил, что неправильно — улучшать заведомо ухудшенное. Мол, это не по-божески.

Кое-кто, правда, хотел оспорить мнение благочестивого Эрлиха и, переубедив его, склонить от истинного благочестия к слепой и неразумной расточительности.

Но всякий, кто хоть однажды натыкался на взгляд Истинного Рыцаря — как натыкаются на каменную стену, на ледяную гору, на металлическую дверь, крепко запертую на множество запоров, цепей и задвижек — этот человек почему-то не делал второй попытки. Не делал, не пытался сделать и даже не помышлял об этом. Ни-ког-да.

«Роман о заклятых

любовниках»,

глава

девятая

Глава 2

Глава вторая

Увы, барон Эгберт Филипп Бельвердэйский совершенно не походил на светлый романтический идеал. Как не являлся он и цветом рыцарства, и примером для подражания. Да он (что тут скрывать!) и не стремился к этому.

Невысокого (если не сказать — маленького) роста, он имел весьма своеобразную внешность. Очевидно, создавая Эгберта, господь бог не то пошутил, не то отвлекся на что-то более существенное и неотложное. В общем, был настроен крайне легкомысленно и заканчивал свой труд явно второпях. Чем иным объяснить то, что фигура рыцаря, будучи чрезмерно субтильной, казалось, состоит из веточек и палочек, готовых подломиться в любой момент. И даже его широкие плечи не спасали положение.

Эгберт тихо страдал: исправить что-либо казалось невозможно. Ни постоянные упражнения, ни три крестовых похода (один тяжелей другого) не сделали его фигуру крепче и мощней. Наоборот! Все части его тела, укрепившись, истончились до такой степени, что Эгберт нигде не мог подобрать себе готовые доспехи. Что всякий раз вынуждало его изрядно раскошеливаться, заказывая их у лучшего мастера, и тот, само собой, обдирал рыцаря, как липку. Происходило это приблизительно так.

Хитрый ремесленник сначала с гордостью демонстрировал готовое изделие и лишь затем, собрав все мыслимые комплименты, торжественно объявлял цену. Наступала пауза. Откровенно наслаждаясь выражением лица заказчика, ошеломленного несусветной суммой, мастер с улыбкой пояснял: мол, у господина — нестандартная, совершенно особенная фигура. О, нет! Не прогневайтесь — ничего обидного! Нет, нет! Это комплимент. От полноты души, да-да, господин барон! Но в силу своей неповторимости, изготовление доспехов вызывает м-мм… некоторые сложности и гм-м…м-да! Дополнительные затраты.

Особенно изготовление поножей на у-ун-ни-икальные господские ноги. (Уникальность ног Эгберта заключалась в их кривизне. Это обстоятельство облегчало ему езду верхом, но изрядно тяготило душу и опустошало кошелек.) Вся разыгрываемая интермедия сопровождалась почтительно-восторженными комплиментами, шутками-прибаутками, бесконечными поклонами и уверениями в преданности. Произносимый текст не менялся ни на йоту, но всякий раз звучал очень убедительно.

Голова Эгберта, в форме яйца, поставленного острым концом вниз, держалась на такой тонкой шейке (даже не шейке — шеечке), что каждый, кто впервые видел рыцаря, приходил в ужас, опасаясь, что первый же порыв ветра сорвет её с плеч и унесет в неведомые дали. Видно, творцу стало все же неловко за содеянное и, вовремя спохватившись, он постыдился завершить работу без какой-либо компенсации. Надо отдать ему должное: красота лица господина барона — изумительная, редкостная — с лихвой перекрывала все прочие недостатки. Шелковистые каштановые локоны, мягкими волнами обрамляя лицо, ложились на плечи. Эгберт отпустил их в надежде скрыть неудачную, по его мнению, форму головы и большие, слегка оттопыренные уши. А поскольку в моде у мужчин были короткие стрижки, рыцарь, не желая вызывать кривотолки, потихоньку распустил слух о данном им Святой Деве Очень ВажномОбете. (Ради чего был дан обет, разумеется, оставалось тайной). Так барон Эгберт Филипп Бельвердэйский «убил сразу двух зайцев»: скорректировал внешность и окутал себя ореолом благоговейного трепета.

С тех пор и знатные рыцари, и простолюдины вдвойне почтительно кланялись ему, а все особы женского пола — от сиятельной графини до грязнули-судомойки — с замиранием сердца любовались его блестящими локонами.

Впрочем, женщины восхищались не столько изысканной рамой, сколько заключенной в нее прекрасной картиной. Тонкий породистый нос Эгберта, с легкой горбинкой и изящно вырезанными полукружьями ноздрей, был, правда, чуточку длинноват. Однако это его ничуть не портило и отлично сочеталось с формой губ. Крупные, чувственно изогнутые, они имели какой-то девичий, нежно-розовый цвет и казались вспухшими от поцелуев. Когда же рыцарь улыбался, на его щеках играли ямочки. Но лучше всего были глаза. Огромные, в пол-лица, и постоянно меняющие цвет: изумрудно-зеленые в обычном состоянии, в минуты задумчивости они приобретали какую-то таинственную, почти мистическую, синеву и глубину. На фоне нежно-золотистой кожи они казались затягивающими в себя омутами. И многие из дам мечтали в них утонуть.