Одинокий лыжник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Джо сделал несколько снимков Вальдини и Альдо. Я начал расспрашивать его о «лейке», хотя прекрасно знал, как с ней обращаться. Объясняя, Джо передал аппарат мне, и я подошел к стойке бара, где было значительно светлее, якобы для того, чтобы лучше рассмотреть его, а в действительности. чтобы попытаться сфотографировать Керамикоса и Мэйна. Как раз в эту минуту на часах вдруг высунулась кукушка и начала куковать, Керамикос удивлённо взглянул на часы, и я успел сфотографировать его и Мэйна.

Услыхав щелчок камеры, Мэйн повернулся ко мне.

— Вы что, сфотографировали меня? — недовольно спросил он.

— Не уверен. А что?

Некоторое время он не сводил с меня пристального взгляда холодных серых глаз.

— Он не любит фотографироваться, — злорадно заметил Вальдини.

На лице Мэйна появилось гневное выражение, но он промолчал и, небрежно отвернувшись, продолжал беседовать с Керамикосом.

Разумеется, все это мелочи, но мне они показались фальшивыми нотами в хорошо отрепетированном спектакле, я испытывал странное ощущение, будто Керамикос, Вальдини и Мэйн под внешней любезностью скрывают взаимную неприязнь.

На следующий день, вскоре после завтрака, я отправился в Кортино. Со мной поехал Мэйн. В разговоре накануне вечером я упоминал о предстоящем аукционе, и он выразил, желание побывать на нем. Перед уходом мы увидели-Джо, пытавшегося надеть лыжи.

— Я чувствую себя так, словно стоя плыву в каноэ, — бормотал он, — Уже лет шесть, как я не ходил на лыжах. Наверняка у меня подскочит давление. Если сломаю себе шею, Инглез мне ответит за это… Через плечо у него висела портативная кинокамера. — Нейль, если я не вернусь часам к пяти — вызывайте ищеек. Куда это вы собрались?

Я сообщил ему об аукционе, и он, укоризненно посмотрев на меня, заметил:

— Избави бог, чтобы я осуждал вас, старина, но Инглез ждет сценария и терпеть не может лентяев. — Он пожал плечами. Впрочем, вы знаете его. Возможно, что в армии он не был таким требовательным, но в отношении к съемочной группе он просто бесчеловечен.

Безусловно, Вессон говорил все это с самым добрым намерением, и я поблагодарил его, поскольку ему не полагалось знать, что у Инглеза уже есть сценарий.

Утро выдалось чудесное — голубое небо, яркое солнце, безветрие. Однако окружающий нас мир по-прежнему казался мертвяще неподвижным, в полумраке соснового леса не слышалось птиц, а среди снегов, сверкающих мириадами блесток, отсутствовали какие-либо признаки жизни. Спуск по канатной дороге показался мне еще более страшным, чем подъем. Мы сидели или, точнее говоря, лежали на санях, спускаясь по трассе между соснами. Словно заранее договорившись, мы болтали о достоинствах музыки различных итальянских композиторов. Мэйн разбирался в опере, и временами, в подтверждение своих доводов, напевал мелодии. Легкомысленное веселье «Севильского цирюльника» и тонкий юмор малоизвестных опер, вроде «Сельской чести», он предпочитал более серьёзным классическим вещам. В этом мы разошлись. Однако мы оба восхищались «Аидой», поставленной в Риме на открытом воздухе, при полной луне, на мрачном фоне терм Каракаллы. Должен признаться, что в эти минуты мне очень нравилось общество Мэйна.

С перевала Тре Крочи в Кортино мы приехали на машине. Улицы городка были полны лыжников, веселых, пестро одетых, загорелых, румяных от холодного горного воздуха. Острые двускатные крыши домов и вонзавшийся в небо, как хорошо заточенный карандаш, шпиль церкви, при ярком солнечном свете были весьма живописны. По заснеженным тротуарам прогуливались туристы, разглядывая витрины магазинов. Наиболее благоразумные сидели за кофе или коньяком в кафе. По обеим сторонам улицы тянулись тросы подвесных дорог. Дорога слева поднималась к Мандресу, а оттуда к Фалории. Из города, на фоне залитых солнцем коричневых скал Фалории, был виден крохотный красный вагончик фуникулера. Более короткая дорога по другую сторону улицы вела на вершину Покола, где находились отели и откуда санно-канатные дороги доставляли лыжников еще дальше, на более высокие горные маршруты.

Я оставил Мэйна в гостинице «Луна», а сам отправился на почту послать Инглезу мой второй доклад и кассету с пленкой, потом зашел в «Сплендидо», где в баре нашёл Манчини в обществе нескольких других владельцев гостиниц. Он радушно приветствовал меня, словно только меня и ждал.

— Вам нужно что-нибудь выпить, мистер Блэйр, — заявил он с усмешкой поглядывая на тщедушного маленького итальянца, который, как я догадался, был владельцем «Луны». — В «Луне» всегда очень холодно. Бокал мартини, не возражаете? После него вам будет не так скучно на аукционе. Выпьете, и отправимся. А потом все вместе отпразднуем покупку. Неплохой предлог, а?

Вопреки уверениям Манчини, в зале гостиницы «Луна» было тепло и уютно. Там уже находилось человек тридцать, в основном итальянцев, напустивших на себя равнодушный вид, будто они пришли сюда вовсе не ради торга, а так, случайно, хотя прекрасно знали, что после аукциона их ждет угощение. Смеясь и болтая, они окружили Манчини, поздравляя его с приобретением «Кол да Варда». Манчини сидел в мягком кресле, держа в руке высокий бокал. Я подошел к нему, и он предложил мне выпить. Однако разговор у нас не клеился, так как он внимательно наблюдал за всем происходящим. Он взглянул на дверь, и я, посмотрев туда же, удивился при виде Вальдини, который с важным видом шествовал по Залу. На нем был розовато-лиловый костюм, сорочка кремового цвета и красный галстук с голубыми молниями.

— А что тут делает Вальдини? — удивился я. — Даже не думал, что его может интересовать аукцион.

— Не знаю, не знаю, — тихо, словно разговаривая с самим собою, отозвался Манчини, на лице которого появилось недоуменное выражение.

Появился аукционист. Он шагал с видом фокусника, который вот-вот вытащит кролика из шляпы и словно ждал, что его приход должен быть ознаменован звуками фанфар. За ним важно вышагивали два рослых официанта. Он указал на какой-то стол, и стол тут же передвинули на желаемое им место, потом выбрал стул и небрежно бросил на стол бумаги. Метрдотель принес молоточек, осторожно положил на стол. Только после этого аукционист, наконец, сел и с напыщенным видом постучал молоточком по столу. Шум в зале начал стихать. Манчини пересел за столик недалеко от меня. За ним сейчас же последовала вся его свита.

— Забавно, правда? — спросил он, кивком показывая на аукциониста.

— Да, он обставил свое появление с помпой, — подтвердил я.

— Мы любим театральщину, — улыбаясь, заметил Манчини. — Сейчас аукционист будет долго говорить, а мы все — молча слушать его. «Кол да Варда» и канатную дорогу мы знаем не хуже, чем наши собственные гостиницы, однако и аукционист станет расписывать их так, словно мы никогда не видели ничего подобного. Он устроит тут настоящий спектакль, а затем, когда выдохнется, я предложу свою цену, о которой мы уже давно договорились. Конечно, все это совершенно не по-английски, — закончил Манчини, лукаво подмигивая мне, — но я рад, что вас это забавляет.

Аукционист еще раз громко постучал молоточком. Разговоры прекратились — занавес поднялся, и спектакль начался. Аукционист бегло прочитал условия продажи, тут ему было негде развернуться, однако он отвел душу, подробно рассказав о приобретении гостиницы «мерзким» Сордини у коллаборациониста, которому когда-то принадлежал отель «Эксельсиор», об аресте Сордини и о «потрясшем мир известии», что это был нацистский военный преступник Гейндрих Штельбен, давно разыскиваемый за самые «кошмарные; злодейские, кровавые преступления». Охарактеризовав «маньяка» Штельбена, он коснулся преступлений гитлеровцев вообще и с трудом выпутался из краткого изложения истории, заключив, что итальянцы, «будучи не в силах переносить преступное варварство ненавистных немцев, поднялись, как один человек, и заставили их капитулировать». Затем он вернулся к описанию высокогорной гостиницы «Кол да Варда» и ведущей туда канатной дороги и постепенно взвинтил себя до предела, говоря об «изумительной» возможности для предприимчивого бизнесмена с хорошей головой, о невероятно красивом здании, выстроенном «блестящими немецкими инженерами», о «небольшой гостинице, из которой открывается куда более лучший вид, чем из „Горного гнезда“ в Берхтесгадене».

Затем он внезапно умолк. В зале воцарилась полнейшая тишина, словно у всех присутствующих перехватило дыхание] от увиденного спектакля, и я даже подумал, что вот-вот раздастся гром аплодисментов. Однако молчание не нарушалось. Аукционист откинул с лица пряди длинных волос, надвинул на нос очки и холодным деловым тоном предложил называть цены.

— Двести пятьдесят тысяч.

Манчини назвал цену спокойно, давая понять, что все это ему надоело, поскольку вопрос давно и окончательно решен. Четверть миллиона лир. Аукционист сделал вид, что огорчен. Названная Манчини сумма представляла собой самую низкую цену, назначенную соответствующим ведомством, и Манчини, несомненно, приложил много труда, чтобы добиться такой низкой оценки. Аукционист обратился к залу с просьбой называть другие цены, хотя понимал, что это бесполезно, коль скоро все уже заранее решено. Спектакль для него был окончен, его уже больше ничего не интересовало, и он, пожав плечами, поднял молоточек.

— Триста тысяч, — послышался тихие, но уверенный голос. Зал сразу же наполнился гомоном, и присутствующие стали искать глазами того, кто это произнес. Я узнал голос еще до того, как увидел маленького разодетого Вальдини, выбравшего для себя такое место в зале, чтобы солнечные лучи через одно из окон освещали его фигуру. Он стоял, выпятив грудь, пеструю, как у редкой тропической птицы, с довольной улыбкой на смуглом морщинистом лице.

Манчини, дрожа от злости, быстро что-то говорил окружавшим его людям. Я обернулся к Мэйну с каким-то замечанием, но тот не слушал меня. Подавшись вперед, он с нескрываемым любопытством разглядывал Вальдини. Глаза у него блестели, но я не мог сказать, забавляло его все это или волновало.