Орден Гусу Лань мог позволить себе отстраниться от политической жизни, не теряя при этом своего положения. Накопленные веками знания, тщательно выпестованные адепты, поразительная гармония силы ума и мощи тела — все это возносило орден на поистине заоблачную высоту. Если бы в Гусу Лань желали, они могли бы на равных схлестнуться с Цишань Вэнь, но — это и было самым удивительным — они не желали. Свою духовную чистоту в Гусу Лань ценили дороже политических амбиций.
И Лань Сичэнь был воистину достойным наследником своих предков и самым подходящим главой для своего ордена. Он не участвовал в мирских распрях, но при этом всегда готов был протянуть руку нуждающемуся. Он никогда не нападал и не обвинял — но всегда готов был встать на защиту. В душе Лань Сичэня не было места ни ненависти, ни зависти, ни обиде. Он видел в людях хорошее и готов был помогать увидеть это хорошее всем остальным.
Лань Сичэнь действительно не способен был понять, каково это: ударить прежде, чтобы не ударили тебя. В его видении мира такого просто не могло быть. Лань Сичэнь свято верил, что если улыбаться — тебе улыбнутся в ответ.
И все же…
И все же он готов был принимать своего названого брата таким, каким тот был. Цзинь Гуанъяо чувствовал себя уличным псом, которого неожиданно подобрали и пригрели. Такой пес никогда не пожалеет, что крал еду, отвоевывал свое место в стае и кусал тех, кто хотел его пнуть… Однако он также никогда не забудет обращенной к нему доброты и руку, что не побрезговала его погладить.
К воротам города И названые братья спустились в состоянии неожиданного покоя. По крайней мере, Цзинь Гуанъяо очень хотелось верить, что Лань Сичэнь его тоже ощущает. Сам Цзинь Гуанъяо, столько лет скрывавший ото всех одну тайну за другой и больше всего опасавшийся, что о них узнает Лань Сичэнь, сейчас почувствовал облегчение. Это походило на вскрытие гнойной раны: сперва отчаянно больно, но потом становилось все лучше. Лань Сичэнь не просто верил ему — он верил в него, и это заставляло душу Цзинь Гуанъяо воспарять к вершинам.
Он не был уверен, что не совершит сейчас какое-нибудь безумство, однако царящая вокруг атмосфера отнюдь не располагала к романтике. Цзинь Гуанъяо помнил город И как мрачное безрадостное место, но казалось, что за десять лет обстановка здесь только ухудшилась. Даже сам воздух чувствовался каким-то плотным, тяжелым и удушающим.
— Здесь живут люди? — растерянно спросил Лань Сичэнь, оглядываясь по сторонам. Рука его плотно сжимала меч, только-только убранный в ножны.
— Раньше — точно жили, — ответил Цзинь Гуанъяо. — Я был здесь десять лет назад и еще тогда удивился, как они умудряются существовать в столь неподходящем месте. Здесь скудно и безрадостно, люди жили плохо и умирали рано, но все равно не пытались перебраться куда-то еще. Было бы только логично, если бы они одумались… Но люди, увы, не самые логичные создания.
— Здесь все пропитано тьмой, — покачал головой Лань Сичэнь. — Это не просто плохой фэншуй. Такое впечатление, что тут вообще нет никого живого.
— Как бы то ни было, нам надо вовнутрь, — вздохнул Цзинь Гуанъяо. — Куда бы люди отсюда ни делись, они вряд ли прихватили с собой покойников…
Город И встретил их густым туманом. Не той легкой безмятежной дымкой, окутывающей Облачные Глубины, а плотной липкой завесой, буквально забивающейся в нос и в рот, застилающей взгляд и скрадывающей звуки. Цзинь Гуанъяо невольно придвинулся к Лань Сичэню. Тот не только не возражал, но даже сам первым взял его за руку. Цзинь Гуанъяо на мгновение стало неловко: его ладонь была ледяной, а пальцы Лань Сичэня — очень теплыми. Однако Лань Сичэнь лишь ободряюще пожал ему руку и прошептал:
— Я не хочу тебя потерять, А-Яо.
Он продолжили путь бок о бок. Ничто в городе не подавало признаков жизни. Цзинь Гуанъяо помнил свой визит сюда: на улицах не стояла толчея, и даже бедный городской рынок не выглядел бойким, но все же необычным город И назвать было сложно. Люди работали, дети играли, собаки путались под ногами — и не громкий, но привычный для любого города гомон стоял над домами.
Сейчас же тишина стояла… мертвая. Осознав это, Цзинь Гуанъяо сглотнул и придвинулся еще ближе к Лань Сичэню, коснувшись плечом его плеча.
— Эргэ… — произнес он внезапно заледеневшими губами. — Это ведь не может быть дагэ, верно?
Лань Сичэнь запнулся на мгновение, так, что если бы они не держались столь близко, Цзинь Гуанъяо и не заметил бы этого.
— Н-нет, — не очень уверенно произнес Лань Сичэнь. — Не думаю…
— Левая рука уничтожила семью Мо и могла бы продолжать, если бы твой брат не остановил ее, — все же не сумел сдержать дрожи Цзинь Гуанъяо. — Возможно ли, что правая рука пошла еще дальше — ведь ее остановить было некому?
От мысли, что по его вине был вытравлен целый город — пусть бедный, малолюдный, никому толком не нужный, но все же город, полный людей, — к горлу Цзинь Гуанъяо подступила тошнота. Он никогда не был жестоким, и причинение вреда никогда не было для него самоцелью. Цзинь Гуанъяо скрупулезно взвешивал свои планы и цену на них и принимал решение сообразно практическим выводам. Он не жалел о жертвах, принесенных во имя цели, однако бессмысленные смерти не могли не ужасать.
— Ты слышишь? — замер вдруг Лань Сичэнь, и его родной голос вывел Цзинь Гуанъяо из водоворота самобичевания.
Из тумана до них отчетливо донесся перестук бамбукового посоха. Вслед ему добавился и быстрый топоток чьих-то легких ног. Цзинь Гуанъяо облегченно выдохнул.
— У руки не может быть ног, — констатировал он очевидное.
Он только сейчас осознал, с какой силой до сих пор сжимал ладонь Лань Сичэня, и, смущенно пробормотав извинение, постарался отцепиться, но ему не позволили. Они пошли дальше, приободренные первым человеческим звуком, услышанном в этом гиблом месте, однако почти тут же остановились вновь. До них опять донесся шум шагов, только теперь шло несколько человек, да еще и переговариваясь на ходу.
Туман искажал звуки, однако был среди них один голос, который Цзинь Гуанъяо узнал бы где угодно. По-крайней мере, эту высокомерную интонацию, казавшуюся не столько надменной, сколько капризной.
— А-Лин! — шепнул Цзинь Гуанъяо Лань Сичэню на ухо, привстав на цыпочки. — Честное слово, я когда-нибудь убью Цзян Ваньиня!
Он запоздало сообразил, что с его «послужным списком» угроза должна была выглядеть чересчур буквальной, однако в следующее мгновение из тумана вынырнула группа юношей, и необходимость в объяснении отпала сама собой.
Гусуланькие снежные ханьфу неудачно сливались с белесой дымкой, зато золотистые одеяния А-Лина даже здесь сверкали, подобно солнцу, пытающемуся прорваться сквозь пелену облаков. Племянник, только что о чем-то раздраженно пререкавшийся со своими спутниками, запнулся, стоило ему увидеть новых людей, — и его лицо тут же покраснело от возмущения.
Однако прежде, чем он успел набрать в грудь воздуха, юноши из Гусу Лань дружно согнулись в почтительном поклоне.
— Приветствуем главу ордена! — произнесли они слаженным хором.