Робин покивал и сказал:
– Вот почему я разговариваю с тобой, а не с Сонни Ланденом. Ответ: нет. Первичный анализ не выявил присутствия крови, но это не означает, что ее там нет. Нам надо будет дойти до молекулярного уровня, для этого мне пришлось прийти сюда.
– И вызвать меня? Чтобы сказать, что вы не нашли крови?
– Как я уже сказал, я позвал тебя не за этим. А из-за вот этого.
Робин поднял маленький пластиковый пакетик, который казался таким же пустым, как и стол перед ним. Ди подошла ближе и рассмотрела содержимое. Голубовато-сиреневый свет отражался от крошечного предмета.
– Тут нам немного повезло, – сказал Робин, покачивая пакетиком.
– Это от автомобиля?
Робин кивнул.
– Содранный лак с машины, на которой бежал преступник. Тебе знаком термин винилография?
– Думаю, что нет, – ответила Ди.
– Автомобиль оклеивают тонкой виниловой пленкой, которая может быть всевозможных цветов. Среди фрагментов в этом пакетике есть голубая пленка бренда Oracal 970 Premium, цвет которой был идентифицирован как Fjord Blue. Кроме того, мы нашли следы оригинального лака бледно-желтого оттенка, который мы пока не опознали, это надо делать с помощью химического анализа, и на него потребуется больше времени.
– Бледно-желтая машина, которую целиком покрыли голубой виниловой пленкой?
– Если это проделали законно и зарегистрировали, амбициозному, работающему по субботам полицейскому не составит труда выяснить, что это за автомобиль, – сказал Робин и вернулся к изучению невидимой нити. Согнувшись над столом, он добавил: – Не стой здесь и не отнимай у меня время.
Ди какое-то время смотрела на пухлого шефа криминалистов, потом сказала:
– Спасибо, Робин.
Не оборачиваясь, он ответил:
– Документы лежат в папке у выхода.
Планы на остаток субботы начали странно меняться. Ди сняла с себя лабораторную одежду, бегом спустилась в гараж и выехала в унылый туман европейского ноября, под непрекращающийся проливной дождь – они так мало напоминали ей норландскую глушь, куда она зачастила в последнее время. Выжимая педаль газа сильнее, чем стоило бы, Ди поняла, что ей не хватает тамошнего чистого и сурового воздуха. Может быть, особенно потому, что из тумана все время проступали предметы. Из-под черной вязаной маски виднелись не только светло-голубые глаза, но и микроскопический фрагмент белой нити со следами крови. Голубой фургон класса Volkswagen Caddy, выезжая задом из гаража, получил бледно-желтую царапину сбоку. И когда Люкке впервые в своей девятилетней жизни забила головой гол, который вывел ее команду вперед, Ди возликовала как минимум на две секунды позже, чем следовало. И эти секунды отразились в глазах дочери. Ди заметила разочарование и вспомнила собственное бездонное горе, когда папа Росенквист не пришел на танцевальный конкурс.
Она, черт возьми, не имела права превращаться в Стуре Росенквиста, в человека, который отказался уступить, когда вся трудовая родня протестовала против того, чтобы дать новорожденной дочери аристократическое имя Дезире.
Уже во времена занятий балетом она охотно позволила переименовать ее в Дессан, но когда ей сразу по окончании дополнительного обучения на опера назначили на работе нового напарника, вопрос с именем, наконец, разрешился. Никакое обращение не нравилось ей так сильно, как Ди, но теперь оно вот-вот выйдет из употребления. Волшебство рассеялось, в НОО она сразу снова превратилась Дезире, и это напоминало смену личности.
Сэм, черт бы тебя побрал, что тебя занесло в Лапландию?
В глубине души Ди понимала чуть больше, чем признавалась. Поскольку она получила давно вожделенную работу в НОО, она отбросила это, но, конечно, она охотно разобралась бы, есть ли связь между внезапной смертью Силь и исчезновением Сэма и Молли. Она почти не сомневалась, что там на севере они прячутся, скрываются от кого-то, вероятно, от СЭПО. «В бесплодье умственного тупика» двойная игра Ди казалась менее случайной, чем она признавала раньше. Она могла убить двух зайцев: снова поднять вопрос о виновности Карла Хедблума и выяснить, что случилось с Силь, Сэмом и Молли.
Вместо этого все это дерьмо прилетело ей прямо в лицо.
И вот она к своему удивлению оказалась за рулем, и в зеркале отражалось ее собственное лицо, только значительно моложе. Такие же карие глаза – Сэм, чтоб его, сравнивал их с глазами олененка – и такие же гладкие, прямые, темные волосы, даже прическа та же, напоминающая каре. Когда Ди смотрела на Люкке, ей часто казалось, что она видит себя в зеркале времени. Она представляла себе зеркало, которое может отражать все возрасты человека, и прямо сейчас Дезире было в нем девять лет, она как раз вот-вот станет Дессан. Но эта девятилетка не занималась балетом, она играла в футбол и, вся перемазанная глиной, сидела на пассажирском сиденье и смотрела на Ди требовательным взглядом.
– Ты супермолодец, – нашлась Ди и погладила дочь по грязной щеке.
– Ты хоть знаешь, какой счет в итоге? – поинтересовалась Люкке с видом, опять воскресившим в Ди тяжелые воспоминания о Стуре. Однако не время сейчас в них погружаться.
– Разве не восемь – четыре?
Лицо Люкке расслабилось, улыбка стала шире.
– Я забила три гола, – гордо сказала она.
– Я очень горжусь тобой, Люкке, – сказала Ди чуть торжественнее, чем намеревалась.