Бергер достал из кармана очень маленький пластиковый пакетик и написал несколько слов на этикетке, которую он на него приклеил. Потом положил пакетик среди других таких же под часами в коробке для часов. Напоследок он взглянул на надпись: «Юнна Эрикссон, пещера».
– Всего пару часов, – сказала Блум со своей стороны верстаков и стянула спортивную куртку. Она расстегнула армейские брюки и осталась стоять.
Бергер, не размышляя, снял джемпер и начал стаскивать джинсы. Вдруг остановился, заметив ее острый, как нож, взгляд.
– Я знаю, – пробормотал он. – Рано или поздно придется окунуться в эту проклятую воду. Но сначала сон.
– Вообще-то, я отреагировала не на запах, – ответила Блум и показала на его плечо. – Что ты сделал с рукой?
Бергер дотронулся до пятисантиметрового углубления на левом плече. Как всегда, никаких ощущений в этом месте.
– Старая рана, – сказал он, снимая джинсы.
– Выглядит, как будто кто-то тебя укусил.
Но Бергер уже залез в мешок и провалился в сон.
В тот год начало лета выдалось необычно беспощадным, в отсутствие ветра в воздухе висит пыль, солнце палит и обжигает. Сэм сидит на опустевшей спортивной площадке и в другом конце футбольного поля, у дальних ворот замечает скопление народа. Он видит, что это девочки, много девочек, он слышит их громкие голоса, но не разбирает слов. Кажется, словно пустота над пылящим гравием фильтрует все, что походит на язык. Сэм стал другим, время стало другим. Такое ощущение, что он повзрослел на пару лет всего за несколько недель. Теперь он избегает таких сборищ. Он чувствует, что стал затворником. Но что-то в нечленораздельных криках привлекает его интерес. Вопреки всем инстинктам он плетется туда и начинает различать спины девочек одну за другой. На них летние наряды, платья, юбки, и под лучами безжалостного солнца их длинные волосы переливаются всеми мыслимыми цветами. Вокруг них вьется пыль, и когда они немного расступаются, Сэм видит, что они не одни. Над ними возвышается голова. Это Антон, он движется, исчезает за ширмой из девичьих спин, возвращается, не останавливается. И вот девочки расступаются еще немного, и становится видна привязанная к штанге ворот фигура. Длинные светлые волосы свисают на лицо. Брюки спущены, нижняя половина туловища обнажена. Вдруг Антон замечает Сэма, улыбается своей обычной широкой улыбкой и орет: «Эй, ты! Иди сюда, поздоровайся со своим другом!» Сэм хотел бы резко развернуться и уйти, пока Вильям не успел его заметить, но уже слишком поздно. Единственная мысль, которая снова и снова и снова крутится в голове у Сэма, идущего мимо сбившихся в стайку девочек: «Скоро летние каникулы. Скоро все это дерьмо закончится». Но для Антона ничего не закончилось. Даже не собиралось заканчиваться. Он протягивает что-то Сэму, и тот не сразу понимает, что это полотенце, немного влажное полотенце. «Бей!» И тут только Сэм замечает, какой красный у Вильяма член. И какой он измочаленный. Вдруг он видит перед собой лодочный домик, лицо девочки и движения ее языка за серебристым скотчем, он слышит ее дикий крик, который внезапно обрывается, когда он бежит, как чертов трусливый заяц, через траву, достающую ему до груди. И он бьет, он хлещет и видит, как тело Вильяма сжимается от боли, но ни единого звука не срывается с его губ. Он впервые поднимает глаза и встречается взглядом с Сэмом. Сэм приближается к нему, подходит очень близко и шепчет: «Это тебе за лодочный домик, подонок».
Неведомые силы подбросили Бергера, он проснулся и сел. Он смотрел невидящим взглядом на лодочный дом, пока зрение снова не начало различать предметы. Среди прочего он различил Молли Блум. Она достала из принтера распечатанную фотографию и показала ее Бергеру. На снимке был скелет Симона Лундберга.
– Он охотится за мной, – неразборчиво пробормотал Бергер.
Блум закрепила фото на доске и посмотрела на Бергера. Но ничего не сказала. Бергер выбрался из спального мешка, встал и продолжил мысль:
– Он ненавидит меня больше, чем мне помнилось. Я приукрашивал свои воспоминания.
– Именно так и выживают, – сказала Блум. – Что тебе приснилось?
На ней снова были армейские брюки и спортивная куртка.
И все же она выглядела как-то иначе. Бергер проигнорировал этот факт и нетвердыми шагами направился к доске. Там он постоял какое-то время, разглядывая портреты жертв Вильяма Ларссона.
– Ты была у футбольных ворот? – спросил он.
Блум посмотрела на него со своим слишком пристальным вниманием.
– Я не понимаю, о чем ты.
– Вильяма привязали к штанге. Это было после лодочного домика, ранним летом. Вокруг собралась компания девочек. Ты была среди них?
Блум покачала головой.
– Я старалась держаться подальше от всех до самого конца учебного года.
– Думаю, все твои подруги там были. И я бил его по члену. Мокрым полотенцем.
– Вильяма?
– Да. Фу, черт.
Он впервые посмотрел ей в глаза. В них он прочел сочувствие.
Он не был уверен, что хочет, чтобы она ему сочувствовала.
Она кивнула, словно хотела скорее выйти из этой тупиковой ситуации, и сказала Бергеру, который до сих пор стоял почти голый:
– Иди мойся. Там на улице стоит шампунь.