— Чем вы занимались в Тонгланде?
— Рыбачил. Полная сумка: один лосось на три четверти фунта, еще один унций семи и три слишком мелких, чтобы взвешивать.
— Рядом с вами был еще кто-нибудь?
— Если и был, это осталось для меня тайной. Меня знает смотритель, но его там не оказалось. Однако рискну предположить, что какой-нибудь зевака мог меня заметить.
— Когда вы выехали из Тонгланда?
— Примерно в одиннадцать, полагаю. Рыба определенно потеряла энтузиазм, и я вслед за ней.
— И затем?..
— Затем, как хороший мальчик, я поехал домой, добравшись туда где-то около полуночи.
— Вы, конечно, можете назвать свидетелей?
— О, конечно! Моя жена и служанка. Впрочем, они, естественно, поклянутся в чем угодно, будь на то моя воля.
— Безусловно, — кивнул Максвелл, от которого сарказм живописца отскакивал, как мелкие ядра от крепостных ворот. — Что потом?
— Я снова выехал из дома на машине.
— Зачем?
— Чтобы найти Фаррена.
— Зачем он вам вдруг понадобился?
— Я нашел оставленную им записку.
— У вас еще сохранилась эта записка?
— Нет. Я ее сжег.
— Что в ней было?
— Там говорилось, что он собирается наложить на себя руки. Я подумал, что надо бы поехать и остановить его.
— Он указал, куда пошел?
— Нет, но я предположил, что скорее всего Фаррен поднялся в холмы близ Критауна. Мы как-то обсуждали тему самоубийства, и старые рудники, похоже, имели для него определенную притягательность в этом смысле.
— Понятно. Вы поехали прямо в Критаун?
— Да.
— Вы вполне уверены в этом, мистер Стрэтчен?
— Конечно, уверен.
Слова Стрэтчена звучали убедительно, но опытный начальник полиции все же уловил в них едва заметную нотку неуверенности, свидетельствовавшую о том, что художник лжет. Обычно рассудительный, Максвелл поддался внезапному порыву и решил еще раз рискнуть, пойдя на небольшой блеф.
— Тогда вы, должно быть, очень удивитесь, если я скажу, что вашу машину видели на дороге между гостиницей «Анвос» и Стендин-Стоун-Пул между полуночью и половиной первого.
Такого поворота событий Стрэтчен никак не ожидал.
— Да, — признался он. — Я удивлен.