Дело в том, что около часа назад его светлость поверг начальника полиции в шок, по сравнению с которым все другие потрясения дня казались просто детской шуткой.
Бантер
Шокирующее известие не потеряло своей силы, даже облеченное в форму в высшей степени меланхоличного укора. Уимзи покорно склонил голову перед непогодой. Лишенный моральных сил, он смиренно освободился от своего серого фланелевого костюма и направился на похороны Кэмпбелла в черной визитке [277], цилиндре и черных лайковых перчатках — к ужасу своих местных друзей и безмерному восхищению Астера МакВана.
А дело заключалось в следующем. В четверг утром верный слуга лорда Уимзи Бантер попросил на вечер свободное время, чтобы посетить синематограф, и получил таковое. Поскольку его светлость обедал с инспектором Макферсоном в Ньютон-Стюарте, а затем сразу отправился к Бобу Андерсону, он так и не видел Бантера, пока не вернулся домой между полуночью и часом ночи, после того как зашел в полицейский участок.
Первое, что он сказал, было:
— Бантер! В доме мистера Гоуэна что-то происходит.
Слуга меланхолично ответил:
— Я как раз собирался сообщить вашей светлости о том самом.
— Кто-то совершил ночной побег из его квартиры, — продолжил Уимзи. — Я сообщил об этом полиции. Увы, я не смог разглядеть, кто садился в припаркованную у дома машину. На улице было темно, хоть глаз выколи, и я споткнулся на каких-то дурацких ступеньках, но это суть дела не меняет. Кстати, нет ли у тебя арники [278]?
Ответ Бантера был в своем роде незабываемым:
— Милорд, я уже взял на себя смелость в отсутствие вашей светлости ознакомить мистера Джемисона Максвелла с планом побега мистера Гоуэна. У меня есть все основания полагать, что он будет задержан в Дамфрисе или Карлайле. Если вы, милорд, будете так любезны и снимите одежду, я приложу соответствующее целительное средство к образовавшимся ушибам.
— Господи, Бантер! — вскричал лорд Питер, падая на стул. — Я жду объяснений!
— Когда, — начал слуга неторопливо, — ваша светлость были так добры и ознакомили меня с результатами допроса, проведенного инспектором Макферсоном в доме мистера Гоуэна, мне пришло в голову, что ваш слуга имеет больше возможностей узнать необходимую информацию у слуг мистера Гоуэна, нежели служитель закона. Имея в виду это соображение, милорд, я и попросил позволения посетить вечером синематографический сеанс. Среди прислуги в доме мистера Гоуэна, — Бантер смущенно кашлянул, — есть молодая особа по имени Элизабет, от которой во время ни к чему не обязывающей беседы я узнал, что она как раз получила отгул на вечер. Я предложил ей составить мне компанию при посещении развлекательного мероприятия. Фильм был из тех, что я уже видел в Лондоне, но девушка нечасто бывает синематографе и поэтому приняла предложение с явным удовольствием.
— Не сомневаюсь, — буркнул Уимзи.
— Во время показа я сумел перевести наши отношения несколько более доверительную форму.
— Ох, Бантер, Бантер…
— Вашей светлости не из-за чего беспокоиться. Вкратце дело обстоит так. Молодая особа призналась мне, что ей не дает покоя ситуация, сложившаяся в доме ее хозяина. Мистер Гоуэн был всегда добр к ней, да и миссис Хэлкок и мистер Хэлкок тоже, но в последние несколько дней возникли определенные обстоятельства, которые положительно привели девушку в нервическое состояние. Разумеется, я стал расспрашивать, что это за обстоятельства. В ответ она дала мне понять, что ее тревога вызвана присутствием в доме таинственного незнакомца.
— Ты меня поражаешь!
— Благодарю, милорд. Я слегка надавил, желая услышать подробности, но выяснилось, что Элизабет боится, что в таком многолюдном месте нас могут подслушать. Так что, дождавшись конца сеанса, который имел место в десять часов вечера, я пригласил ее немного погулять по окрестностям.
Чтобы не мучить вас долгим рассказом, милорд, сообщу главное. В результате я узнал следующие подробности. Таинственные события, на которые жаловалась служанка, начали разворачиваться в предыдущий понедельник — тот день, когда она получила разрешение провести вечер у больного родственника. По возвращении домой, а это было в половине одиннадцатого ночи, ей сообщили, что мистера Гоуэна внезапно вызвали в Лондон, и он отбыл вечерним поездом восемь сорок пять в Карлайл. Элизабет утверждала, что не придала бы этому обстоятельству особого внимания, если бы дворецкий и экономка не старались так рьяно вбить ей в голову сей факт.
На следующий день служанка была еще больше удивлена тем, что ей строго-настрого запретили подниматься на второй этаж. Именно там находится коридор, ведущий к нескольким необитаемым комнатам, куда при обычных обстоятельствах ей никогда бы не пришло в голову заходить. Однако у любой особы женского пола, запрет немедленно пробудил у Элизабет непреодолимый исследовательский дух. Как только представился случай (по расчетам девушки, вся остальная прислуга была занята внизу), она поднялась на запретную лестничную площадку и прислушалась. Услышать Элизабет ничего не услышала, однако насторожилась, уловив слабый запах дезинфицирующего средства, который тут же связал, в ее сознании с идеей о смерти. Кстати, это напомнило милорд, о ваших ранах…
— Мои раны не смертельны. Продолжай.
— Девушка, и так взволнованная, еще больше испугалась, услышав, что кто-то поднимается по лестнице. Не желая быть уличенной в неповиновении, она поспешила забиться в крошечную кладовку для метел, расположенную в торце коридора у лестничной клетки. Сквозь щель в двери кладовки служанка рассмотрела мистера Хэлкока, который нес кувшин горячей воды и безопасную бритву. Он прошел по коридору и вошел в комнату в самом его конце.
Теперь девица совершенно точно уверилась в том, что в комнате находится труп, и Хэлкок отправился, чтобы омыть и побрить несчастного перед погребением. Она бросилась вниз по лестнице и разрыдалась, уединившись в кладовой. Миссис Хэлкок, к счастью, поблизости не оказалось. Через некоторое время служанка сумела справиться с чувствами и вернуться к выполнению своих обязанностей.
После ленча ее внезапно услали в город с каким-то пустяковым поручением, но девица боялась высказать свои подозрения кому бы то ни было. По возвращении она была по горло загружена разными делами и все время находилась в поле зрения того или иного из своих коллег, до самого времени укладывания в постель. Элизабет провела ночь в мрачных раздумьях, безуспешно пытаясь набраться храбрости, чтобы снова побывать в таинственном коридоре.
На рассвете девушка все-таки поняла, что даже сам страшная правда менее мучительна, чем будоражащие душу подозрения. Она встала с постели, осторожно прокралась мимо спальни Хэлкоков и вновь поднялась на верхний этаж.
Но только Элизабет отважилась сделать несколько шагов по коридору, как оцепенела от звука замогильного стенания.
— Ей-богу, Бантер, — не выдержал Питер, — твой повествовательный стиль сделал бы честь «Замку Отранто» [279].
— Благодарю, милорд. Я только понаслышке знаком с упомянутым вами произведением, но знаю, что в свое время оно было весьма популярно. Элизабет некоторое время пребывала в нерешительности, не зная, что лучше сделать — завизжать или скорее уносить ноги, но вдруг споткнулась о неплотно прилегающую половицу, что произвело большой шум. Испугавшись, что этот звук разбудит Хэлкоков, она приготовилась было снова ретироваться и укрыться в кладовке для метел, как вдруг дверь в конце коридора неслышно отворилась и из нее выглянуло ужасающее лицо.
Бантер замолк, казалось, наслаждаясь произведенным эффектом.
[277] Однобортный сюртук с закругленными расходящимися спереди фалдами
[278] Растение, настой которого применяется в медицине в виде примочек при ссадинах и ушибах
[279] Произведение английского писателя Горация Уолпола (1717–1797), основателя так называемого готического романа, повествования которого овеяны атмосферой тайн и ужаса.