— Мы очень сильно его невзлюбили, и он причинял неприятности с той минуты, как мы о нем услышали. Хотя, — добавила Дамарис с неожиданной ноткой юмора, — мы его в гроб не вгоняли.
Маркби пропустил это мимо ушей и продолжил:
— Видимо, причина смерти — отравление. В данный момент никто не подозревает ничего другого, кроме несчастного случая. Тем не менее необходимо найти источник. Возможно, придется обыскивать дом.
Обе старые женщины замерли.
— Чем он отравился, Алан? — спросила дрожащим голосом Флоренс.
— Пока неизвестно. Доктор Пейнтер проводит анализы. Поэтому мы вас просим пока ничего никому не рассказывать.
— Мы и не собираемся! — сухо отрезала Дамарис.
— Нельзя ли заглянуть к нему в комнату? — обратился к ней Маркби.
— Пожалуйста. Провожу тебя в башню.
— Я здесь останусь, — сказала Флоренс. — Не люблю ту комнату. Никогда туда не захожу. Знаешь, там умерла наша бабушка, бедная Кора.
Маркби, уже направившись к двери, удивленно оглянулся:
— Кора Оукли? Это была ее комната?
— Да. Говорят, там живет ее призрак. Правда, там всегда жуткий холод. Но мы, конечно, никаких привидений не видели.
— Конечно… — слабо вымолвил Маркби.
И проследовал за Дамарис по старой скрипучей лестнице, старательно оглядываясь по сторонам. Джулиет Пейнтер вывела проницательное заключение насчет продажной стоимости Форуэйза. Дом в плачевном состоянии. Кроме электропроводки, нуждающейся в замене, наверняка течет крыша. Он принюхался. Пахнет сухой гнилью, пылью, сыростью, разложением. Интересно, что подумал Ян, когда впервые все это увидел.
— Вот, — храбро объявила Дамарис, толкнув дверь.
Маркби переступил порог. Флоренс права. Жуткий холод, несмотря на солнечный день. Обгоревшие спички на решетке у газового камина свидетельствуют о стараниях Яна согреться. На полу в центре красно-синий турецкий ковер. Пространство между ковром и стенами покрыто старым потрескавшимся линолеумом. Железная кровать аккуратно застелена, предположительно самим Яном. Комод, старомодный мраморный умывальник без таза и кувшина, кресло, большой платяной шкаф, рассчитанный на пышные одежды другого века. Туалетный столик совсем в другом стиле. Овальный, с гофрированной кретоновой обивкой спереди, предмет первой необходимости 1940-х годов. Возможно, его принесли из какой-то другой комнаты ради Яна. На нем валяются на боку пузырьки и бутылочки, мужские туалетные принадлежности. Алан взял что-то, увидел, что вещь дорогая. Возможно, в конце концов, Ян промышлял на польском черном рынке.
Он повернулся, виновато улыбнулся Дамарис, терпеливо стоявшей в дверях, и шагнул к гардеробу. Внутри висит немногочисленная одежда. Маркби быстро ощупал карманы, нашел польский паспорт, удостоверение личности, дешевые открытки с аляповато раскрашенным изображением Девы Марии и краткой молитвой по-польски, мелкие монеты, бумажник с английскими банкнотами фунтов на шестьдесят. Похоже, это все имущество Яна.
— Не возражаете? — спросил он Дамарис. — Я должен все это забрать. Дам расписку, со временем вернем.
— Нам ничего не нужно. Ничего не нужно, — повторила она.
Алан выдвинул ящики комода. В верхнем левом лежал обратный авиабилет до Польши. Ян дал себе месяц на достижение цели. Возможно, рассудил, что сестры его дольше не стерпят. В жестком конверте для пересылки фотографий по почте обнаружился дагерротип с изображением красивого усатого джентльмена, положившего руку на плечо затянутой в корсет женщины, шелковое платье которой не скрывало ее крестьянского происхождения. Черты лица грубые, взгляд острый, фанатичный. Мужчина смотрит на фотографа с насмешкой и вызовом. «Знаю, что вы думаете, — говорит он. — А мне наплевать. Я получил, что хотел». В его позе нет никакой аффектации, только триумфальная властность. В углу карточки отштамповано по-немецки некогда золочеными, а теперь совсем тусклыми буквами: «Photographien Hable, Krakau». В других ящиках нижнее белье и носки. Ян путешествовал налегке. Оглядевшись, Маркби заметил рюкзак, описанный Мередит, торчащий между резными ножками шкафа. Он его вытащил, подняв тучу пыли. Внутри пусто, кроме нераспечатанного пакета ароматических гигиенических салфеток, которые в самолетах раздают пассажирам.
Вот и все вещи бедного человека, хотя достаточно тщеславного, чтобы запастись дорогими туалетными принадлежностями, потратив на них больше, чем можно себе позволить. Все это подтверждает уже возникшие подозрения. Ян не грабитель. Он ловец удачи, бедняк, мечтающий о богатстве. Или хотя бы о деньгах, с которыми можно вернуться в Польшу богаче, чем при отъезде.
Неосмотренным остается одно. Любопытная вещь. Картина на стене над камином, завешенная вышитой тканью.
Маркби взглянул на Дамарис:
— Можно?
Она кивнула, он сдернул покрывало. В глаза бросилось лицо, написанное маслом, — крупнее, красочнее, но в основном то же самое, что на дагерротипе. Сардонические глаза на красивой обманчивой физиономии. Жесткий рот и подбородок. Несомненно, одно лицо.
— Портрет Уильяма Оукли?
— Точно, — подтвердила Дамарис. — Я для Яна повесила. Думала, пусть будут вместе. — Опять неожиданный юмор. — Это единственное во всем доме, что я могла ему дать. Пусть бы забрал с собой в Польшу, пожалуйста.
Маркби приблизился к портрету. Левая рука Уильяма лежит на книге. Будем надеяться, не на Библии, что было бы предельным лицемерием. Нет, не Библия. На корешке летучими штрихами выведено название. Он прищурился, разобрав под лаком буквы БР…Д…О, и воскликнул, обратившись к Дамарис:
— Брадшо! Понимаете? Под рукой у вашего деда справочник расписания движения на британских железных дорогах!..