– Мы все пойдем за тобой, Оуджушуа, – после затянувшейся паузы, наконец, высказал всеобщее решение седовласый Маакуа, самый старый и уважаемый из охотников племени. – Веди нас. Мы тебе доверяем.
Оуджушуа удовлетворенно кивнул и, бросив презрительный взгляд в адрес трусливо поджавшего хвост и отчаянно пытающегося затеряться в толпе Уаутуау, приказал охотникам вновь взяться за носилки с их охотничьей добычей.
Впереди их ожидал нелегкий и полный непредвиденных опасностей путь.
Стояла глубокая ночь.
Полная Луна и белые жемчужины звезд ярко освещали землю, накладывая на окружающие камни и толстые стволы деревьев фантастические тени и контуры.
Герман не спал. Он, устало раскинув ноги и подложив под себя для удобства сложенную вчетверо медвежью шкуру, сидел у входа в свою пещеру. И как мальчишка пытался попасть маленьким камешком в им же самим построенную из песка и пыли пирамидку.
До рассвета было еще не менее двух часов.
И эта бездна времени, вся без остатка, принадлежало ему одному. Ему, Герману Леваневскому, а не мудрому вождю племени Рыси Оуджушуа, которым он вновь должен был стать в этом мире с первым же лучом Солнца.
За его спиной, в густой холодной темноте и безмолвии, мирно посапывала его семья: жена Эйейка и их сын Нэдшуа. Им никогда не было суждено узнать, кем становился их муж и отец в эти и им подобные часы сумрака и одиночества.
Они искренне уважали и, наверное, даже горячо любили только одного Оуджушуа. Герман же Леваневский был незнаком, чужд и недосягаем для их примитивного сознания. И, может быть, это было к лучшему.
Внимание Германа привлек легкий шорох, донесшийся до него из густых зарослей кустарника, стоявших стеной перед пещерой и отбрасывающих уродливые тени.
Он насторожился.
Какое-то странное чувство опасности и недоумения бесцеремонно подмяло под себя его мысли и ощущения.
Шорох повторился. С удвоенной громкостью и силой.
Герман встревожился не на шутку, вскочил на ноги и со всех ног бросился в пещеру за своим оружием.
Но было уже поздно.
Острая и невыносимая боль пронзила его спину, сокрушив на своем пути позвоночник и окровавленным костяным наконечником выскользнув из груди.
Герман тяжело захрипел, захлебываясь собственной кровью.
Быстро теряя остатки своих жизненных сил, он беспомощно рухнул на каменный пол пещеры.
– Ну вот, мы и в расчете, великий вождь, – зловеще прозвучал над его скорчившимся в предсмертных судорогах телом чей-то хриплый голос.
Теряя сознание, Герман все же узнал этот голос. Он, без сомнения, принадлежал его лютому врагу и завистнику Уаутуау.
– Ну, вот и все, – с нескрываемой злобой и торжеством повторил убийца, трусливо оглядываясь по сторонам.
«Нет ничего страшнее в жизни, чем Ненависть, Предательство и Зависть, – пронеслось в сознании Оуджушуа в последние мгновения его жизни. – Глупец или, что гораздо хуже, негодяй тот, кто этого не понимает».
Сам он сумел это познать на личном опыте и в самой доходчивой форме.
– Ну, что ж, – холодно, но, вместе с тем, удовлетворенно произнес Царь Священной Атлантиды Евэмон.
Все еще не выпуская из своих рук искусно выполненный из человеческого черепа кубок и искренне наслаждаясь ароматом и живительной силой любимого напитка, он сдержанно добавил:
– Дело сделано!
Его лицо вдруг побледнело и исказилось гримасой искреннего удивления.
Сознание Германа стремительно возвращалось из небытия.
Теперь он уже был ВЛАСТЕЛИНОМ.