Но Нечто было сильно. Оно глубоко укоренило свои щупальца в теле, за которое вело бой, и не собиралось легко сдавать свои позиции. А через комнату ритмически повторяющимися громовыми ударами приближалось имя во всей своей мощи, нетерпеливое, настойчивое, требующее поддержки, требующее пищи, которая могла поступать к нему через открытый вход. Его длинные кривые пальцы-щупальца тумана протянулись внутрь комнаты, жадно ища, за что бы ухватиться. И в душе Смита росла слабая надежда, что, прежде чем они протянутся дальше, они встретят на своем пути его тело. И если он помешает этому… значит, еще не все потеряно. Но Нечто, с которым он отчаянно бьется, такое сильное…
Время перестало для него что-либо значить. Словно в кошмарном, страшном сне, он барахтался в густой и тошнотворной слизи — и это был его враг; он бился с ним за то, что было гораздо ценней, чем его собственная жизнь. Он бился даже не за жизнь — он бился за Смерть. Ведь если он победит, входить в собственное тело нужно достаточно долго, чтобы умереть, умереть от собственной руки, чисто и целомудренно. Иначе он вечно будет дрейфовать по бесконечности пустоты, где нет ни света, ни тьмы. Он так и не узнал, долго ли это все продолжалось. Но в одно из тех мгновений, когда он снова отвоевал какое-то место в своем теле и овладел его органами чувств, он вдруг услышал скрип открываемой двери.
Приложив поистине невероятное, нечеловеческое усилие, он обернулся. На пороге стоял старый Мхичи с бластером в руке; он ошарашенно щурился и моргал глазами, всматриваясь в заполненное туманом пространство комнаты. В глазах его светился ужас, ужас закоренелый, вековой, доставшийся ему в наследство от бесчисленного количества предков, тех самых, в сознании которых тайное имя запечатлелось слишком глубоко, чтобы оно могло быть изглажено временем. Еще не вполне понимая, что происходит, он стоял перед богом своих отцов, и Смит видел, как благоговейный трепет медленно проступал на его застывшем от изумления лице. Глядя на эту сочащуюся странным туманом стену, он не мог знать, что, собственно, он видит, что происходит на его глазах, но подсознание, унаследованное им от предков, подсказывало, что в комнате в данный момент присутствует Нечто, которое обладает тем самым именем. И оно, должно быть, поняло, что теперь в помещении находится Мхичи, поскольку по стенам загрохотало громовое эхо ужасных ударов — это давала повеления далекая могущественная сила, снова жаждущая напитаться энергией человека. И глаза старого Мхичи остекленели, выражая полную покорность. Словно бездушный автомат, он скованно и неловко шагнул вперед.
В сознании Смита что-то щелкнуло. Если Мхичи подойдет к стене, вся его мучительная борьба пойдет насмарку. С такой подпиткой проклятое имя с успехом может и войти. Что ж, во всяком случае, он может спасти самого себя — не исключается такая возможность. Но до того, как это произойдет, он должен умереть. И всю энергию, всю силу, которую он мог собрать, он зажал в кулак и обрушил его на Нечто, которое обитало в нем, лишил власти над собой и упал на Мхичи, вцепившись ему в глотку.
Понял ли старый драйлендер или нет, видел ли он в бесцветных глазах своего друга медленные корчи Нечто, Смит не знал и даже не догадывался. В своем стремительном броске он успел заметить только страх и недоверие в изборожденном морщинами лице старого марсианина, а потом с глубоким облегчением почувствовал жилистые пальцы на собственном горле.
Но потом пальцы отпустили его, и он впал в забытье.
Откуда-то издалека хриплый голос позвал его по имени, раз, и еще раз, и еще, каждый раз как бы вытаскивая Смита от одного слоя облачного нечто в другой. Он открыл тяжелые веки и уставился перед собой. Склонившееся над ним тревожное лицо Мхичи приняло резкие очертания. Рот Смита горел — видимо, Мхичи влил ему порцию сегира. Он машинально проглотил напиток и почувствовал такую резкую боль в израненном горле, по которому волной прошла огненная жидкость, что сразу пришел в себя. Он попытался принять сидячее положение, одной рукой обхватив голову, в которой все шло кругом, и ошарашенно оглядываясь.
Он лежал на темном каменном полу, где и потерял сознание. Перед его глазами маячили разрисованные загадочными узорами стены. Сердце его вдруг учащенно забилось. Он резко обернулся, стараясь отыскать ту самую стену, которая выделяла серость через дверь, открывшуюся в Иной мир. Облегчение, которое он почувствовал, было столь велико, что он неожиданно ослабел и упал на плечо Мхичи: Не-Могущий-Быть-Названным больше не заполнял своими мутными волнами комнату. А сама стена представляла собой потрескавшуюся и обуглившуюся руину, по которой стекали и медленно застывали длинные струи расплавленного камня. В комнате стоял густой и резкий запах, который обычно бывает после выстрела из бластера.
Он вопрошающе посмотрел на Мхичи, и из его распухшего горла раздался совершенно нечленораздельный хрип.
— Я… я взял и сжег тут все к чертовой матери, — сказал Мхичи, и в голосе его послышалась странная досада и смущение.
Смит еще раз резко обернулся и уставился на разрушенную стену, и его окатила волна горького разочарования. Конечно, если бы рисунок был уничтожен, та дверь, через которую входит Тот, который носил свое имя, закрылась бы. Но, как ни странно, это не пришло ему в голову. Он совершенно забыл, что у него самого в кобуре под мышкой торчал этот чертов бластер — в течение всей этой ужасной и долгой борьбы, когда в его собственном теле обитал не только он сам, но и это чертово Нечто. Но буквально через минуту он понял почему. Ужасная сила, которая в его бестелесном состоянии грохотала вокруг него из той безграничности могущества, которая обладала именем, была столь беспредельна, что сама мысль о бластере казалась смешной, суетной и тщетной. Но вот Мхичи этого не знал. Он так и не почувствовал, какая мощная сила бушевала вокруг него. И он поступил очень просто: нажал на курок, и одна-единственная вспышка его бластера захлопнула дверь в Иной мир.
Голос его настойчиво жужжал и хрипел в ушах Смита, дрожа от возбуждения и желания знать, что здесь произошло, — это был голос старика, надтреснутый и скрипуний. Впервые в жизни Мхичи не скрывал своего возраста.
— Что тут было? Что тут произошло, во имя всех богов, и твоего тоже? Но нет, пока не говори. Тебе вредно говорить. И не пытайся. Я… я… в общем, расскажешь после, — И потом залопотал быстро, обрывочными фразами, словно он говорил лишь для того, чтобы заглушить свои мысли: — Может, я и сам Догадаюсь — ничего, не беда. Надеюсь, я тебя не очень зашиб. Должно быть, ты просто сошел с ума, Смит. Ну, просто на некоторое время, на минутку. Так бывает. Тебе теперь лучше? После того как ты… ты… в общем, когда я увидел тебя на полу, туг был какой-то… ммм… туман, да, наверное, что-то вроде тумана, густой, как тина, который выкатывался из тебя, как… не знаю, как сказать, как черт знает что. И вдруг я тоже сошел с ума. Эта жуткая серость, которая вылезала из стены клубами, — я не знаю, что случилось. Перво-наперво я понял, что палю в него, в самую его глубину… или середину, неважно, а потом стена треснула и стала плавиться, а весь этот проклятый туман стал куда-то исчезать. Не знаю почему. И потом не знаю, что случилось. Должно быть, я на какое-то время… ну да, сам отключился. Сейчас это прошло. Не знаю почему, но вот взяло и прошло… Вот, выпей еще немного сегира.
Смит смотрел на него не отрываясь, невидящим взглядом. Какое-то неясное чувство удивления не давало ему покоя: почему это Нечто, которое захватило его тело, в конце концов сдалось? Может быть, Мхичи задушил это тело, поэтому Нечто и покинуло его, а потом его сознание смогло вернуться обратно в тело, не встречая сопротивления. Возможно… но ему надоело об этом думать. Он слишком устал от всего этого. Он вообще устал думать о чем бы то ни было. Он глубоко вздохнул и схватил бутылку.
Ивала
Был ясный марсианский день. Нордуэст Смит облокотился на кучу пеньковых тюков, присланных из марсианских пустынь. Глаза его, в которых было ничего невозможно прочитать, совершенно бесстрастные, бесцветные, как сталь, глядели на суету космопорта Лаккдарол, раскинувшегося перед ним. Кожаное одеяние астронавта превратилось в лохмотья, местами прожженное бластером, местами пострадавшее в ходе сотен случайных драк. С первого взгляда было видно, что для Смита наступили не самые лучшие дни. По его изодранной одежде можно было сразу догадаться, что в карманах у него пусто, а бластер практически не заряжен.
Сидя на корточках возле лениво развалившегося землянина, венерианин Ярол с отсутствующим видом склонил свою желтую голову над кинжалом с тонким лезвием. Он бросал его в землю, играя в одну из странных венерианских игр, в которые можно играть бесконечно и которые чужакам всегда казались совершенно бессмысленными. Он тоже выглядел неважно; казалось, и над ним сгустились тучи, и он переживает не лучшую полосу в своей жизни. Об этом, например, весьма красноречиво говорила его изношенная и местами рваная одежда и его пустая кобура. Но беззаботное лицо его, которое он то и дело поворачивал в сторону Смита, было, как всегда, беспечно, и в раскосых глазах было не больше усталости, или скуки, или озабоченности, или свирепости дикой кошки, чем всегда. Лицо Ярола было поистине лицом серафима, как и у многих других жителей Венеры, но линия рта говорила о распущенности и бездумной жестокости, что искажало обычно красивые черты представителей его расы.
— Еще полчасика, и мы чего-нибудь перекусим, — процедил он с кривой улыбкой, глядя на товарища.
Смит посмотрел на свои часы, показывающие время на всех трех планетах.
— Если тебе это не приснилось после очередного косяка, — проворчал он. — В последнее время нам почему-то дико не везет, и это продолжается так долго, что я теперь не верю ни в какие твои пророчества.
— Клянусь Фаролом, — улыбнулся Ярол. — Повторяю еще раз: вчера вечером в «Нью-Чикаго» ко мне подошел этот тип, так вот он очень долго втолковывал мне: если мы встретимся с ним здесь в полдень, нас ждет такая куча денег, что тебе и не снилось.
Смит снова что-то проворчал и лениво нанес еще одну зарубку на пояс, опоясывающий его тонкую талию. Ярол тихонько засмеялся, и смех его был приятен на слух, словно звенел серебряный колокольчик, — так смеется всякий истинный венерианин, — и снова склонился, продолжая баловаться с ножом. А Смит смотрел поверх его склоненной головы на шумный, суетливый порт.
Лаккдарол — это город, построенный на Марсе землянами, здесь жили наиболее отчаянные и горячие головы обоих миров из самых низов и отбросов, и сцена, которую он наблюдал, была непростой, со многими подводными течениями, которые мог с достоинством оценить и понять только такой космический бродяга, как Смит. Здесь поддерживалась видимость некоей дисциплины и порядка, но только тот, кто достаточно побороздил космические пути, знал, что так только кажется на первый взгляд. Смит ухмыльнулся сам себе, ведь он-то знал, что тюки, которые сейчас сгружают по трапам марсианского лайнера «Ингти», наполнены одним из самых дорогих товаров, который называется на Марсе «ягнячья шерсть». На него такие высокие пошлины, что голова кружится. А когда они вчера вечером сидели и попивали свой виски — сегир, по «Нью-Чикаго» пробежал слух, якобы груз зерна из Денвера, прибытия которого ожидают в полдень на «Фридленде», будет содержать огромное количество опиумного сырья. Какими-то окольными путями, под большим секретом, передаваемым из уст в уста в тех забегаловках, где обычно сходятся пилоты космических кораблей, — тс-с! только никому! могила! — всякого рода преступные элементы, воры и контрабандисты, флибустьеры космических трасс, собирали куда больше сведений, нежели патрульные службы — им о таком и мечтать не приходилось.
Сейчас Смит смотрел на небольшое грузовое судно, едва ли в четверть величины чудовищных монстров — космических лайнеров, которое медленно выкатывали из муниципального ангара, стоявшего в дальнем углу площади, и слегка хмурился. Номера на этом корабле были не торговой серии, которой нумеровались только грузовые суда, чтобы сразу можно было определить, к какому классу они принадлежали, но серия этого корабля была известна посвященным. Судно перевозило рабов.
Такого рода грузоперевозки получили большое распространение с развитием космических путешествий, когда соблазн пощипать дикие племена на других планетах был слишком велик, чтобы от него можно было просто так отмахнуться не слишком разборчивым в средствах землянам, которые видели в этом для себя огромные возможности и широкое поле деятельности. Ведь даже на самой Земле рабство как общественный институт в скрытой или в открытой форме так до конца и не умерло. А Марс и Венера знали маленькие и вполне законные пути для торговли живым товаром, пока Джон Уиллард со своей бандой сорвиголов не сделали само слово «работорговля» проклятием всех трех миров. Уиллард все еще оставался владельцем пиратских конвоев, контролируя их движение по основным космическим трассам еще целых три поколения. Смит знал, что сейчас перед ним находится один из этих конвоев с контрабандным грузом страдания, вывозимого из Лаккдарола, чтобы распределить его по тайным рынкам рабов по всему Марсу.
Дальнейшие его размышления были прерваны: Ярол вдруг резко вскочил на ноги. Смит лениво повернул голову и совсем рядом увидел маленького кругленького человечка, чьи округлые формы были прикрыты длинным плащом — любимой одеждой низших слоев марсианского общества, вроде хозяев мелких магазинчиков и лавочек, когда у них вдруг возникала необходимость зачем-то отправиться за границу. Однако человек, который внимательно на него смотрел, имел явно кельтские черты. Невозмутимое выражение лица Смита неожиданно для него самого против его желания сменилось улыбкой, едва он увидел на этой толстой ирландской физиономии, напомнившей ему о доме, выражение безграничного добродушия. Нога его не ступала на почву родной матушки-Земли уже более года — цена за его голову была слишком высока на родине, — и странные приступы ностальгии случались с ним в самые неподходящие моменты. Даже закоренелые космические бродяги знают такие минуты. Привязанность к родной планете сильна, ее не так-то легко забыть навсегда.
— Смит? — без обиняков задал свой вопрос коротышка густым и сочным голосом с ирландским акцентом.
Смит некоторое время молча смотрел на него сверху вниз холодным взглядом. В вопросе коротышки содержалось гораздо больше, чем в одном коротком и таком знакомом слове, достигнувшем его ушей. Имя Нордуэста Смита в полицейских анналах и архивах было слишком хорошо известно, поэтому он сразу насторожился. Но прямой вопрос ирландца подразумевал только одно: если он признает это имя за свое, значит, перед ним стоит человек, не уважающий законы. А это означало, что в перспективе его ожидает работа, мягко говоря, не совсем согласующаяся с действующим законодательством, как он и предполагал заранее.
На Смита смотрели, слегка прищурившись, веселые голубенькие глазки. Человечек, казалось, посмеивался про себя над чисто кельтской утонченностью, с которой он приступал к предмету разговора. И рот Смита снова невольно расплылся в улыбке.
— Да, — ответил он.