И вдруг сквозь нагромождение этих неясных мыслей, как молния, сверкнуло имя, и энергия его ударила с такой силой, что на мгновение Смит потерял способность видеть окружающее и его швырнуло обратно в пустоту, где не существовало ни света, ни темноты. Он стал пробиваться обратно в комнату, в то время как его развоплощенный разум пытался собрать воедино кусочки нового полученного им знания, в котором это имя пылало подобно маяку, став центром и средоточием всех отдельных кусочков знания.
Это и было то самое имя, которое уши его не смогли услышать, когда губы Джудаи произносили его. Теперь он знал: несмотря на то что человеческие губы могли произнести его по слогам, человеческий разум не мог его понять, охватить целиком. Таким образом, оно никогда не могло быть произнесено человеком в здравом уме и рассудке, а также не могло быть услышано им или понято. И даже в этом случае его бессловесная вибрация пронизала мозг волнами мистического ужаса. А теперь, когда его сила со всей своей мощью ударила по его незащищенному сознанию, могущества этого имени оказалось достаточно, чтобы выбить его из состояния сосредоточенности и контроля.
Это было имя некоей сущности, столь могущественной, что даже в его теперешней нереальности он содрогнулся. Это было нечто, чью полную мощь неспособно постигнуть сознание, облеченное в плоть. Только в своем развоплощенном состоянии сознания он мог постигнуть его. И его разум отвернулся от этого ужасного имени в тот момент, когда он погружался все глубже в чуждые мысли, которые возникали в существе, имевшем его тело.
Теперь он знал, зачем Нечто явилось. Он знал, какова цель сущности, которая носила это имя. И он знал, почему люди Марса никогда не произносили имя своего холодного бога. Они не могли. Нельзя было. Человеческое сознание не способно постигнуть это имя, а человеческие губы — произнести его без принуждения извне. Постепенно истоки этой странной религии становились ему понятными, обретали свою истинную форму.
Это имя пребывало как некая огромная нависшая тень среди далеких предков марсиан миллионы миллионов лет тому назад. Оно пришло из своего логова за пределами этого мира и обитало во всей своей ужасающей сущности среди людей, высасывая жизни тех, кто стал ему поклоняться и править миром, наводя такой ужас, благоговение и страх, что даже теперь, когда прошло несчетное количество эонов, несмотря на то что было забыто даже о его существовании, благоговение и страх все еще продолжали жить в умах отдаленных потомков первых его почитателей.
И это имя даже теперь не ушло из мира целиком. Оно отступило, удалилось, и причины этого слишком значимы, чтобы можно было постигнуть их человеческим разумом. Но оно оставило после себя капища и храмы, и каждое из этих сооружений или мест было маленьким входом, поэтому жрецы, которые посвятили себя служению ему, постоянно приносили ему подношения. Иногда они были одержимы силой своего божества и произносили его имя, которого их приверженцы слышать не могли, и тем не менее ужасное его звучание сотрясало все вокруг, как удары урагана. И это и породило ту странную, темную религию, которая на Марсе уже давно потеряла всякое доверие и силу, хотя так до конца и не умерла в душах людей.
Теперь Смит понимал, что Нечто, которое теперь обитает в его теле (хотя он никак не мог до конца понять, для чего именно и зачем), было посланником из Запредельного мира. Оно могло быть частью той огромной сложной энергии, которая и носила это имя. Он так и не узнал этого. Мысли, которые оно порождало, были слишком чужды, чтобы значить что-нибудь реальное для его рассудка. Когда оно даже мысленно возвращалось к своему истоку и по нему пробегал отсвет могущества этого имени, Смит быстро научился съеживаться внутри себя, пряча, уводя подальше свое сознание, пока эта мысль не пройдет мимо. Это было подобно тому, словно он через открытую дверь смотрел, как пылают адские топки.
Он видел, как тот Смит медленно вертит в руках шкатулку, как его бесцветные глаза изучают ее поверхность. Но его ли это были глаза? Или под его веками теперь обитал мрак этого Нечто? Он и сам не знал, не мог сказать точно, поскольку не мог заставить себя сосредоточиться на этом туманном, темном обитателе его собственного тела. Его особенности, характерные черты были такие чуждые, такие отталкивающие.
Ага, вот его пальцы нащупали тщательно замаскированное место, надавив на которое шкатулку можно открыть. Он не мог в точности определить, что произошло, но внезапно увидел, как дергает шкатулку, пытаясь ее открыть, крутит ее и так и этак, пытается подцепить что-то, и вот шкатулка распадается на две половинки по неровной линии. И из нее стал выходить густой туман, тяжелая, почти неощутимая дрянь, в которой шарили его руки, словно в складках одежды.
Этот туман медленно потек вниз, на пол, в то время как на его глазах он сам, стоящий там, в тумане, вытащил какую-то штуковину, немного приоткрывшую завесу тайны, которая до сих пор скрывала все происходящее. Смит узнал этот странный символ, лежавший в заполненной туманом шкатулке. Он был сделан из вещества, которое не встречалось ни в одном из трех миров, — это был полупрозрачный металл, сквозь глубины которого тусклый дым распространялся неясными завитками, кольцами и струйками. И форма его повторяла форму символического изображения, часто повторяющегося в резьбе, украшающей стены каждого марсианского дома. Смит уже слышал толки об этом талисмане, повторяющиеся из уст в уста на тайных сходках космических пиратов. Само существование его было для всех тайной, кроме тех флибустьеров космических трасс, от которых ничто не может укрыться.
Этот символ, говорила молва, был талисманом, оставшимся от древней религии, который использовали для обрядов поклонения безымянному богу еще в старые времена, пока упадок веры не вынудил совершать богослужения втайне; он обладал колоссальной энергией, но как ее использовать, вряд ли знал кто-либо из живущих. Говорили, якобы талисман хранится в тайном, никому не известном месте в одном из городов на каналах. Теперь он понимал, какой страх и ужас пережил тот уроженец каналов с обезображенным шрамами лицом, почему он так боялся столкнуться лицом к лицу с последствиями, которые может вызвать его кража.
Ему никогда не узнать, что стояло за этой кражей. Достаточно было знать, что Нечто обладало теперь этим бесценным талисманом. Его собственными усилиями этот древний символ попал в те самые руки, которые уж точно знают, как с ним обращаться: причем, как это ни парадоксально, эти руки когда-то были его собственными руками. А ему оставалась лишь роль беспомощного наблюдателя.
Вот его бывшие пальцы уверенно, зная, что они делают, подняли талисман. В длину он был не более двенадцати дюймов и представлял собой вещицу, состоящую из замысловатых кривых и дугообразных поверхностей. И вдруг он понял, что именно означает этот символ. Сквозь туманную чуждость разума, который обитал теперь там, где раньше хозяином был его разум, он обрел уверенность в том, что талисман был сделан таким образом, что представлял собой изображение написанного имени: то самое невысказанное слово, вылившееся в форму безымянного металла. И Нечто, вселившееся в его тело, держало талисман в руках с видом некоего нечеловеческого благоговейного трепета.
Смит видел, как его тело медленно обернулось кругом, словно пытаясь сориентироваться на какую-то неизвестную точку, находящуюся неизмеримо далеко. Рука, в которой был зажат талисман, высоко поднялась. В комнате царила атмосфера напряженного, торжественного молчания, словно наконец-то был достигнут столь долго и с таким трепетным благоговением ожидаемый момент, когда должно совершиться чудо. Медленно, на негнущихся ногах его тело сделало несколько шагов в сторону восточной стены, крепко сжимая в руке символ, который оно несло перед собой.
Оно остановилось возле украшенной гравировкой стены и медленным ритуальным жестом подняло талисман и установило его украшенный изысканной резьбой наконечник напротив похожего символа на стене — вырезанной копии имени. Оно провело талисманом вниз и потом крест-накрест, словно писало на стене невидимую кривую. Внимательно наблюдая за этими пассами, Смит понял, что происходит. С помощью этого талисмана, который следовал за линиями загадочных символов, изображенных на стене, Нечто воспроизводило невидимое имя. И этот обряд обладал глубинной энергией и являл собой некое неясное предзнаменование, которое повергло его в ужас, заставивший трепетать все его существо. Но в чем заключался смысл всего этого?
Он буквально похолодел, если так можно назвать его состояние: ведь он был лишен физического тела. Он похолодел от дурного предчувствия, но решил досмотреть весь этот зловещий ритуал до конца. Нечто провело талисманом по последним линиям символов, изображенных на стене, полностью очертив площадь приблизительно в шесть квадратных футов, которые покрывал таинственный узор. А потом высокая фигура взмахнула и потрясла металлическим символом, как человек, который приветствует гостя через открытую дверь, и упала на колени перед знаками на стене.
В течение минуты-двух ничего не происходило. Потом, глядя на стену, Смит подумал, что он разгадал значение символа, который был там начертан. Он стал четче выделяться среди нарисованных знаков. Непонятным образом внутри контуров, которые, как он видел сам, были проведены его собственными руками, стала распространяться какая-то серость, сумрачность, некий туман, который усиливался и становился все плотней и плотней, и наконец узор стал неразличим, а великий туманный символ отчетливо проявился на стене.
Сначала он ничего не понял. Он видел, как серый мрак становится все гуще, но ничего не понимал до тех пор, пока длинный завиток тумана как бы с ленцой выплыл из стены в комнату и серый мрак начал переливаться через края, и клубиться, и ходить волнами, словно вся стена была охвачена огнем. И откуда-то издалека, очень издалека, из-за неизмеримого и бесчисленного количества миров и пустых пространств, он почувствовал первый слабый толчок, импульс энергии такой мощности, что он в один миг осознал весь ужас того, что увидел.
Имя, начертанное на стене копией, выполненной из металла, открывало путь для того Нечто, которое носило это имя: теперь эта сущность могла войти в мир. И эта сущность входила в мир, который она покинула миллионы лет назад. Она медленно протекала через открытую дверь, и Смит не в силах был остановить ее.
Он представлял собой чистое, бесплотное сознание, плавающее в пустоте, где не было ни мрака, ни света — он сам был ничто, и он должен был наблюдать, как его собственная плоть принесла в мир, где он жил, смерть и разрушение, и у него не было сил, чтобы противостоять этому. У него даже не было сил сдвинуть с места легчайшее перышко.
В отчаянии он наблюдал, как длинный шлейф зарождающегося ужаса накрывает склоненную голову того, кто еще недавно был им. Почувствовав это прикосновение, тело его неловко и чопорно выпрямилось, будто в ответ на приказание, и медленно стало отступать через всю комнату туда, где на полу распростерлось тело Джудаи. Словно автомат, тело его остановилось, наклонилось и подняло ее на руки. Оно снова пошло вперед, шагая так, будто это был не живой человек, а механизм, и положило ее под вздымающийся символ, который был входом в глубины еще более бездонные, чем сам ад. Дым жадно потянулся к ней, обвился вокруг ее тела и скрыл его из виду.
На месте, где она только что лежала и где ее поглотила волна, дым вскипел, забурлил, и в сознание Смита ворвался еще один мощный удар, куда мощней и сокрушительней, чем это было в первый раз. Откуда-то из бесконечной бездны приближался импульс энергии того самого имени. И остатки энергии, которые он поглотил из тела Джудаи, помогли ему приблизиться скачками, так что теперь мощь его шагов, подобно ударам барабанов, эхом раздавалась вокруг, еще и еще повторяясь в комнате, стены которой были исписаны символами. И в этом ритме слышалось торжество победы. И в повторяющихся волнах громовой энергии он понял наконец назначение этих символов.
Все это было задумано и спланировано миллионы лет тому назад, когда Не-Могущий-Быть-Названным покинул Марс. Возможно, века для него, для его вневременного могущества и мощи, были все равно что одно мгновение. Но Он ушел не навсегда, Он ушел, намереваясь вернуться, поэтому и дал своим почитателям нечто большее, чем то, что можно было стереть из их сознания спустя века, а именно — потребность иметь на стенах своих домов эти символы. Но лишь потребность, а не понимание их. Они были предназначены для того, чтобы обеспечить ему возможность свободного доступа в этот мир. Контакт со своими жрецами Он сохранял через храмы и капища, и для Безымянного они были подобны крохотным окошкам. Там, спрятанный среди таинственных рисунков и узоров, находился широкий вход, через который вся эта неизмеримая энергия могла беспрепятственно хлынуть, когда придет ее час. И этот час настал.
Он заметил неясный знак торжества этого Нечто, вселившегося в его тело, которое застыло перед волнующейся стеной. Он увидел иные миры, в которых такие символы тоже существовали, и через них, как через широко распахнутые двери, в эти миры хлынули огромные волны серости. Он увидел миры, поглощенные и погруженные в единую бурлящую, кипящую стихию, которая крутилась в бешеных водоворотах, клубилась и жадно всасывала в себя людские тела и души.
Сознание Смита содрогнулось в пустоте, в которой оно плавало, взбешенное собственной беспомощностью, захваченное ужасающим зрелищем того, как волны клубящейся серости медленно катятся одна за другой в комнату. Тело Джудаи уже полностью исчезло. И длинные, скрученные завитки тумана, словно пальцы, слепо ощупывали помещение, будто в поисках свежей пищи. В ужасе он видел, как его собственное тело, его высокая фигура, спотыкаясь, неуклюже шагнула вперед, упала на колени и исчезла в жадных вихрях серости.
Очевидная безысходность этого момента была столь сильна, что Смиту захотелось сделать так, чтобы это не было доведено до конца. Перспектива разрушения мира явилась перед ним во всей своей наготе, и ему было больно глядеть на это, его охватил ужас безнадежности. Но он подумал о собственном теле, отданном в жертву всепоглощающей серости, в то время как он сам дрейфовал по бесконечности, по бесчисленным мирам абсолютной пустоты. Эта мысль отозвалась в его сознании, как жгучий удар плетки, и теперь ему было не до сцены, которую он наблюдал: он был слишком возмущен. Решительное и злое чувство протеста захлестнуло его, он просто возмутился против этого загадочного Нечто и против его чудовищной силы.
Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг он почувствовал, что уже не плавает в пустоте. Неожиданно для самого себя он разорвал узы, которые отделяли его от реальности, и внезапно снова вернулся в тот мир, из которого был выброшен. В паническом страхе он изо всех сил старался пробиться в собственное тело и изгнать оттуда густую, липкую серость, которая обитала там теперь. Бороться было противно, ибо он оказался слишком близко к липкой, гнусной и мерзкой сущности этого Нечто. Но он не обращал внимания на всю эту мерзость в неистовом желании спасти тело, которое когда-то принадлежало ему.
Какое-то время он дрался с враждебной силой не за полное обладание телом; он бился, неистовствовал, прилагал всю свою ярость, чтобы хоть как-то ухватиться за собственные мышцы и оттащить свое тело подальше от жадных, накатывающихся на него волн. Борьба была намного более отчаянной, нежели любой самый яростный и свирепый рукопашный бой, борьба двух нематериальных сущностей за обладание единственным телом.
Нечто, которое было его противником, было сильной сущностью, оно крепко защищало свои позиции в нервных центрах и мозговых клетках, которыми некогда обладал Смит, а он дрался еще более яростно, поскольку поле битвы было ему знакомым. И так, шаг за шагом он все-таки одержал победу и вошел на освобожденную территорию. Возможно, это случилось еще и потому, что с самого начала он вовсе не стремился к полному обладанию своим телом. В своем желании крепко уцепиться за то, чем оно уже владело, Нечто не могло противостоять его незаметному вползанию в тело, в центры, которые управляют движением. И постепенно, рывок за рывком, он ухитрился поставить собственное тело на ноги и заставил его шаг за шагом отступать подальше от бурлящей стены, из которой истекала серость. И он продолжал драться, несмотря на то что близость к этой тошнотворной сущности причиняла ему нестерпимые страдания и душевную боль.
Теперь он стремился полностью вытеснить эту поистине дьявольскую сущность, и если это ему не удавалось, то, по крайней мере, он с успехом удерживал свои позиции. В его сознании случались мгновенные вспышки просветления, когда он мог снова видеть комнату собственными глазами и ощущать силу собственного тела, которое он чувствовал, словно теплое одеяние, покрывающее его обнаженную личность. Он боролся за свою собственность — и все-таки его тело еще затоплял этот тошнотворный жидкий, тягучий туман, который уже покрывал своей отвратительной слизью саму его душу.