— Хорошо. Наверное, ты права. Когда же выступление?
Она повернула голову таким образом, что стеклянная маска, служащая ей органом зрения, посмотрела на него будто бы искоса, и золотое ровное лицо с едва намеченными скулами от этого приобрело заговорщицкое выражение.
— Сегодня вечером, — ответила Дейрдре.
Мальцер никак не мог набрать на диске номер, так тряслись его исхудавшие руки. После двух попыток он нервно рассмеялся и дернул плечом в сторону Гарриса.
— Попробуйте вы, — попросил он.
Тот посмотрел на часы:
— Еще рано. Ее номер только через полчаса.
Мальцер нетерпеливо дернул рукой:
— Ну, давайте же, скорее!
Гаррис равнодушно пожал плечами и начал крутить диск. Наклонный экран над ними заполнили помехи звука и изображения, затем перед глазами возникла мрачная средневековая зала, сводчатая, просторная, по которой передвигались люди в красочных одеждах, напоминающие подземных гномов. В пьесе фигурировала Мария Шотландская, поэтому театральные костюмы создавали иллюзию елизаветинской эпохи; но, поскольку любой исторический период приходится передавать сообразно бытующей моде, Елизавета, вероятно, поразилась бы, увидев прически актрис. Что до обуви, то она была уже сущим анахронизмом.
Зала пропала из виду, и на экран наплыл чей-то крупный план. Лицо исполнительницы роли Марии Стюарт обдало Гарриса и Мальцера роскошной, чувственной красотой, богато оттененной облаком усеянной жемчугами прически. Профессор застонал.
— И ей предстоит соперничать с этой… — сдавленно произнес он.
— Думаете, не сможет?
Мальцер в сердцах шлепнул ладонями по подлокотникам. Он, видимо, только сейчас заметил, как сильно дрожат у него руки, потому что пробормотал: «Как трясутся! Ни молоток, ни пилу мне доверять нельзя». Попеняв таким образом самому себе, вслух он рассерженно выкрикнул:
— Конечно, не сможет! Она больше не женщина, а бесполое существо. Она пока этого не осознала, но скоро ей это предстоит!
Гаррис изумленно уставился на Мальцера. Подобная мысль еще ни разу не посещала его — настолько образ прежней Дейрдре перекрывал нынешний.
— Она теперь — просто абстракция, — продолжил Мальцер, злобно выстукивая дробь на ручке кресла. — Не знаю, как на ней это отразится, но равнодушной точно не оставит. Помните Абеляр? У нее пропало все, чего ждала от нее публика, и она это восприняла слишком близко к сердцу. Потом…
Лицо у него передернулось, и он смолк.
— У нее не все пропало, — возразил Гаррис. — Она поет и танцует так же хорошо, как и прежде, — и даже лучше. Она не утратила грации и обаяния, и…
— Да, но откуда берутся и грация, и обаяние? Вовсе не из удержанных памятью шаблонов — нет! Из человеческого общения, из всех тех контактов, что стимулируют чувственные натуры к творчеству. А Дейрдре лишилась трех из пяти органов чувств. Она может лишь видеть и слышать. Один из сильнейших стимулов для женщин ее типа — постоянное соперничество. Вы и сами знаете, как она оживлялась, когда в комнату входил мужчина. Все это пропало, а без этого ей нельзя. Помните, как ее возбуждал алкоголь? Теперь и он ей недоступен. Ей не оценить вкуса блюда или напитка, даже возникни у нее такое желание. Духи, аромат цветов, любые запахи больше ничего для нее не значат. Тактильные ощущения ей недоступны. Дейрдре привыкла жить в роскоши, потому что роскошь — тоже стимул, но теперь все утрачено. Она лишена всех физических контактов!
Мальцер невидяще скосил глаза на экран, и его исхудавшее лицо застыло. Казалось, что за последний год его голова лишилась остатков плоти, превратившись в голый череп, и Гаррис почти ревниво отметил, что профессор даже в своей худобе все больше уподобляется металлической Дейрдре.
— Зрение, — говорил тем временем Мальцер, — самое развитое из механизмов восприятия. И самое позднее. Другие органы чувств более тесно связывают нас с основами жизни; мне кажется, что они гораздо острее, чем мы можем представить. То, что мы воспринимаем через вкус, обоняние и осязание, действует на нас напрямую, без окольных путей осознания. Замечали ли вы, что вкус и запах часто вызывают у нас неуловимые оттенки воспоминаний, а мы потом гадаем, откуда они взялись? Эти изначальные ощущения объединяют нас с природой и всем человечеством. Дейрдре черпала из них жизненную силу, сама того не замечая. Зрение по сравнению с другими чувствами — всего лишь холодное, рассудочное оценивание, но теперь ей придется опираться только на него. Она больше не человек, и, по моему мнению, все, что в ней осталось от человека, понемногу истощится — и безвозвратно. Абеляр можно считать ее прототипом, но потери Дейрдре невосполнимы.
— Да, она не человек, — задумчиво согласился Гаррис. — Но ведь и не робот. Она — нечто среднее, и, я думаю, ошибочно сейчас строить предположения, что из всего этого выйдет.
— Мне нет нужды предполагать, — мрачно заметил Мальцер. — Я и так знаю. Ей было лучше умереть. Я навредил ей в тысячу раз больше, чем любой пожар. Я не должен был препятствовать ее смерти.
— Давайте подождем, — предложил Гаррис, — и посмотрим. Уверен, вы ошибаетесь.
Тем временем на телеэкране Мария Шотландская взбиралась на эшафот навстречу своей гибели. Традиционное алое платье мягко облегало изгибы юного тела — столь же анахроничные, сколь и туфли-лодочки актрисы: всем, кроме драматургов, известно, что королева встретила кончину в весьма зрелом возрасте. Новомодная же Мария грациозно опустилась на колени перед плахой и склонила голову, перекинув набок длинные волосы. Мальцер с каменным лицом разглядывал актрису.
— Напрасно я дал свое согласие, — пробормотал он. — Нельзя было ей позволять…
— Вы всерьез считаете, что надо было воспрепятствовать? — вяло спросил его Гаррис.
Тот помолчал, потом замотал головой:
— Нет. Видимо, нет. Просто я думаю, что если бы мы чуть-чуть подождали, поработали бы подольше, то ей было бы легче… Но все-таки нет — рано или поздно ей придется показаться на люди в таком виде.