— Все выходит абсолютно непроизвольно, — заверила она. — Поначалу пришлось много тренироваться — не без этого, — но теперь даже мою подпись не отличить от прежней: я научилась в точности ее воспроизводить.
Она снова волнообразным жестом изогнула перед ним руки и фыркнула от смеха.
— Но голос, — вдруг не к месту возразил Гаррис, — голос-то твой, Дейрдре.
— Голос — не более чем удачная конструкция связок плюс контроль за дыханием, дорогой мой Джонни!
По крайней мере, так убеждал меня год назад профессор Мальцер, и у меня нет причин ему не доверять!
Она снова захохотала. Она вообще многовато смеялась; ему хорошо помнились эти приступы веселья, почти истерического возбуждения. Впрочем, если женщине позволено иногда впасть в истерику, то Дейрдре сейчас — и подавно.
Отсмеявшись, она живо подхватила нить беседы:
— Он говорит, что контроль за голосом практически полностью зависит от умения слышать произносимое — разумеется, при наличии исправного механизма. Вот почему у глухих, у которых связки в полном порядке, голос меняется до неузнаваемости, а со временем вообще утрачивает модуляции. К счастью, как видишь, я не глухая!
Дейрдре закружилась вокруг Гарриса, звеня блестящими складками платья, и бесподобно пропела гамму. Дойдя до верхней ноты, она так же правильно и постепенно понизила голос — словно ручеек сбежал по камушкам. Гаррис не успел зааплодировать, как Дейрдре продолжила:
— Ты убедился — все очень просто. От профессора потребовалось лишь немного изобретательности, чтобы подстроить механизм под меня. Вначале он разработал новую модель забытого синтезатора речи — ты, вероятно, слышал о таких. В исходном виде они были очень громоздки. Ты имеешь представление, как они работают? Речь разбивается на ряд элементарных звуков, а потом на клавиатуре из них набираются различные комбинации. Думаю, что изначальными звуками служили различные шумы, типа шипения или шиканья, но мы добились плавности и в конце концов составили обычный произносительный ряд. Теперь мне остается только мысленно нажимать на клавиши моей, э-э, акустической системы — так, кажется, это называется. Конечно, в действительности все не так примитивно, но я уже делаю это бессознательно. Я разговариваю и автоматически подгоняю речь под услышанное. Если бы на моем месте — вот здесь — оказался ты, то поступал бы точно так же, то есть те же самые клавиатура и диафрагма воспроизводили бы уже твой голос. Все зависит от мыслительных образцов, которые передаются телу или, теперь, механизму. От мозга исходят сильнейшие импульсы, которые потом поступают куда требуется: сюда или вот сюда…
Дейрдре коснулась кольчужного платья в нескольких местах, затем смолкла и посмотрела в окно. Подойдя к камину, она снова устроилась в своем мягком кресле. Ее металлическое лицо было обращено к Гаррису; сквозь аквамариновую маску он чувствовал на себе ее испытующий взгляд.
— Как-то… странно ощущать себя в этом… в этой… вместо своего тела, — призналась она. — Но не настолько непривычно, как ты, возможно, себе воображаешь. Я много размышляла — на это у меня было предостаточно времени — и пришла к выводу, что человеческое «я» обладает громадной мощью. Я вовсе не собираюсь утверждать, что это некая мистическая сила или что она может подгонять под себя механизмы, но все-таки она существует. Она проникает и в неодушевленные предметы, и тогда у них тоже появляется частичка индивидуальности. Например, люди накладывают отпечаток на свое жилище — я не раз в этом убеждалась. Даже в отсутствие хозяина в комнате будто витает его дух. Это происходит не только с домами, но и с вещами, особенно, как мне кажется, с теми, от которых зависит жизнь и безопасность человека. Возьмем корабли — у каждого из них свой характер. А самолеты — военные пилоты часто рассказывают о том, как их машина была повреждена столь серьезно, что не должна была держаться в воздухе, но тем не менее боролась за жизнь наравне с экипажем. Даже у оружия есть свое лицо. И летчик, и матрос обращаются к самолету или кораблю как к человеку, так же как и солдат к своей винтовке, потому что они вверяют им свою жизнь. Сложный механизм со множеством подвижных частей создает имитацию жизнедеятельности и заимствует у своего хозяина не саму жизнь, конечно, но часть его личности. Не могу объяснить точнее. Может быть, металл поглощает расходящиеся от мозга электрические импульсы — особенно в минуты крайнего напряжения.
Так вот, со временем меня посетила мысль, что мое новое тело должно подчиняться мне не менее охотно, чем самолет или корабль, — не говоря уж о том, что все его «мышцы» полностью контролируются мозгом. Я уверена, что люди, изобретающие различные механизмы, чувствуют с ними некое сродство. Они придумывают их у себя в голове, вынашивают замысел, и это можно сравнить с зачатием и беременностью. Плоды их труда похожи на своих создателей, а также на тех, кто умеет с этими механизмами управляться и работает с ними.
Она смущенно поерзала и гибкой рукой провела по бедру, обтянутому металлической сеткой.
— Ну вот, это я, — продолжила она. — Из металла — но все же я. Чем дольше я живу в нем, тем больше к нему привыкаю. Это и мой дом, и механизм, от которого зависит моя жизнь, — только мне оно гораздо ближе, чем любой дом или машина для человека. Знаешь, иногда я задаю себе вопрос: придет ли такое время, когда я забуду о старом теле — каково оно на ощупь — и прикосновения к металлу будут для меня столь же привычны?…
Гаррис не отвечал. Он сидел неподвижно, изучая ее бесстрастное лицо. Дейрдре заговорила вновь, и голос ее теперь звучал так мягко и задушевно, что, несмотря на отсутствие глаз, Гаррису невольно представился ее теплый внимательный взгляд.
— Скажу больше, Джон, — продолжала она, — я не собираюсь жить вечно. Возможно, меня не все поймут, но это так. Знаешь, какая мысль была самой ужасной после того, как я поняла… как я вновь пришла в себя? Что я буду вечно жить в чужом теле, увижу старость и кончину всех моих друзей и ничего не смогу поделать… Но Мальцер предположил, что мой мозг будет стареть естественным путем — правда, на моей внешности старость никак не скажется! — а когда он износится и остановится, вместе с ним откажет и мое тело. Магнитные поля, отвечающие за мою форму и движение, умрут вместе с мозгом, и от меня останется только… кучка разрозненных браслетов. Если их собрать снова, это буду уже не я. — Она запнулась, но закончила: — Так будет лучше, Джон.
Гаррис почувствовал, что она ловит его взгляд. Он мог объяснить себе ее мрачноватую решимость. Ни у него, ни у нее не находилось для этого нужных слов, но он понимал Дейрдре. Она заранее приговорила себя к смерти, несмотря на бессмертие тела. Она не желала отрезать себя от остального человечества в неотъемлемой составляющей его жизни — бренности бытия. Раз уж у всех людей вместо стальных мышц — обычная плоть, то и Дейрдре должна прекратить существование; в своем нечеловеческом облике рыцаря короля Оберона она по-прежнему разделяла с людьми их страхи и надежды. Ему подумалось, что и в смерти она останется неповторимой — распадется на звенящие кольца и браслеты, — и даже позавидовал такой совершенной и прекрасной кончине. Но ведь рано или поздно всем нам предстоит воссоединиться с остальным человечеством, поэтому она правильно рассудила, что ее затворничество в металле не более чем временное.
(Это если предположить, что мозг, заключенный в металл, с течением времени не потеряет врожденных, свойственных человеку особенностей. Жилец накладывает на свой дом определенный отпечаток, но и дом тоже неприметно влияет на эго обитателя. Однако ни Гаррису, ни Дейрдре в тот момент это в голову не приходило.)
Дейрдре, обдумывая сказанное, некоторое время сидела молча, затем, изогнувшись, встала, и ее платье звякнуло о лодыжки. Она снова безошибочно пропела восходящую и нисходящую гамму — тем же, некогда столь прославленным, мягким голосом.
— Я возвращаюсь на сцену, Джон, — кротко сказала она. — Петь я не разучилась, танцевать тоже. По сути, я ничуть не изменилась, и я не могу представить для себя другого занятия на оставшуюся жизнь.
Гаррис слегка замялся:
— Но как отнесутся к этому зрители, Дейрдре? Все же…
— Они меня поймут, — заверила она. — Сначала, возможно, они увидят во мне лишь посмешище, но потом убедятся, что я — Дейрдре, и будут приходить снова и снова, как и прежде. Вот увидишь, дорогой.
Гаррис слушал ее, и его все сильнее охватывали сомнения — те же, что мучили Мальцера. Она столь царственно легковерна, а ведь разочарование для нее — для того, что от нее осталось, — равносильно смертельному удару… В эти дни она крайне уязвима. Остались лишь тепло и сияние, исходящие от заключенного в металл разума — силы, преодолевающей механистичность стального тела и сообщающей ему призрак былой прелести. Эта наивная самоуверенность светилась в новом облике Дейрдре, но ее мозг все же не утратил благоразумия. Она уже пережила не один ужасный стресс, измерила неведомые глубины отчаяния и нового самоосознания — такие, что другим даже не снились. К тому же, кто, кроме Лазаря, восставал из мертвых?
Что будет, если люди не поймут такой красоты? Если они осмеют ее, или станут жалеть, или придут поглазеть на шарнирного уродца, на марионетку, вместо того чтобы, как и прежде, восхищаться прекрасной Дейрдре?
Гаррис опасался, что именно так и случится. Он слишком хорошо знал ее в облике из плоти и крови, чтобы нынешний металлический образ мог повредить его объективности. Любое изменение тона живо вызывало в памяти лицо, вспыхивающее мимолетной красотой, успевающей за голосом. Для Гарриса Дейрдре осталась прежней, потому что за столько лет он изучил ее поведение и привычки во всех подробностях.
Но люди, знакомые с ней лишь поверхностно или впервые встретившие ее именно в таком облике, — кого увидят они? Робота? Или все же красоту и грацию, скрытые в металле? Этого Гаррис не мог предсказать. Он ясно представлял, какой она сама сейчас видит себя, но для него она была неразрывно связана с прошлым — вне металлического облика. Гаррис понимал, чего боится Мальцер, поскольку ослепление профессора относительно Дейрдре являло другую крайность: он не был с ней знаком до трагедии и не мог непредвзято оценивать то, что являлось теперь механизмом, набором металлических деталей. Он видел в ней прежде всего робота, созданного посредством его гения и мастерства, — да, непостижимо оживленного работой мозга Дейрдре, но по всем внешним признакам остающегося просто машиной. Мальцер так долго разрабатывал каждую мельчайшую ее деталь, так хорошо разбирался во всех сочленениях этого сложного механизма, что перестал видеть целое. Разумеется, он просмотрел массу фильмов с ее участием, чтобы лучше изучить ее внешность и добиться максимального сходства с оригиналом, но его произведение было лишь весьма точной копией. Он слишком приблизился к Дейрдре, чтобы рассмотреть ее. А Гаррис, как ни странно, был слишком от нее далек. Непобедимая Дейрдре источала живое сияние даже сквозь металл, и он не мог справиться с иллюзией и не смешивать эти два облика.
И все-таки, как ее примет публика? Какой приговор она вынесет, к какой крайности окажется ближе? Но сама Дейрдре давно все решила.
— Я ничуть не боюсь, — спокойно произнесла она и вытянула руки к огню, любуясь золотыми бликами на сверкающих металлических гранях. — Я ведь все та же. И мне всегда удавалось… м-м, подчинить себе зрителей. Каждый артист должен это чувствовать. Моя публика верна мне. Я ее не разочарую — наоборот, теперь я смогу предложить ей даже большее разнообразие и глубину восприятия. Вот, например… — Она пошевелилась, и по ее телу прокатилась текучая волна, отражавшая ее воодушевление. — Тебе ведь известен принцип арабеска? Достижение наибольшего расстояния между кончиками пальцев руки и ноги при идеальном изгибе по всей длине тела, причем другие рука и нога должны служить противовесом. Так вот, посмотри сюда: у меня теперь нет суставов, и я при желании могу изобразить какой угодно изгиб. Мое тело способно на такое, что я даже могу дать начало совершенно новой хореографии. Разумеется, я не отважусь теперь на кое-какие прежние приемы — например, не встану на пуанты, — зато новые достижения с избытком покроют эти упущения. Я уже занимаюсь. Знаешь, я ведь теперь могу без устали прокрутить сто фуэте. Думаю, что не стоит на этом останавливаться, и даже тысяча для меня — не предел.