— …столько сложностей, — обеспокоенно говорил Мальцер, и в речь его вкрадывались очаровательные ритмические модуляции голоса Дейрдре — та же приятная, мягкая хрипотца, которую Гаррис еще недавно считал навеки утерянной. — Последствия шока, разумеется. Серьезного потрясения. Отсюда — непреодолимый страх огня. Перед тем как что-либо начинать, нужно было его преодолеть, и это нам удалось. Вы войдете и, вероятно, увидите ее сидящей у камина.
Он улыбнулся, заметив изумление Гарриса.
— Нет же, тепла она теперь, конечно, не ощущает, но любит глядеть на пламя. Она прекрасно справилась с этой всепоглощающей фобией.
— А видит она… — замялся Гаррис, — хорошо, как и прежде?
— Отлично, — заверил Мальцер. — Идеальное зрение — не такая уж большая проблема. Подобные эксперименты уже проводились — правда, по другому поводу. Можно даже утверждать, что ее зрение превосходит общепринятый стандарт.
Он досадливо потряс головой.
— Механические нюансы не так важны. К счастью, ее удалось вытащить из огня до того, как пострадал мозг. Шок — вот главная угроза для нервных центров; им-то мы и занялись прежде всего — как только смогли установить связь. Тем не менее с ее стороны тоже потребовалось немало мужества. И силы духа.
Он замолчал, глядя в пустой стакан, затем неожиданно спросил, пряча глаза:
— Гаррис, правильно ли я поступил? Может, пусть бы лучше она умерла?
Тот безнадежно покачал головой: вопрос без ответа тревожил весь мир на протяжении целого года. На эту тему существовало сотни мнений, устных и письменных. Если тело утрачено, правомерно ли поддерживать жизнеспособность мозга? Даже если примерить к нему другое тело, оно будет совершенно непохоже на прежнее.
— Ее нельзя назвать… уродливой, — поспешно продолжил Мальцер, словно опасаясь ответа. — Металл нейтрален. А Дейрдре… вы сами увидите. И оцените, потому что я уже неспособен: я настолько изучил весь механизм, что для меня он — не более чем просто машина. Возможно, слегка нелепая, не знаю. Я часто сожалею, что, когда начался пожар, я оказался рядом, вместе со своими идеями. Или что это произошло именно с Дейрдре, а не с кем-нибудь другим. Она ведь была так прекрасна… Впрочем, как знать: будь на ее месте кто-то другой, вся задумка могла бы окончиться крахом. Дело ведь не только в неповрежденном мозге — дело и в силе воли, и в беспримерной смелости, и в… чем-то еще. У Дейрдре все это есть. Она прежняя. И ее, как и раньше, можно назвать прекрасной. Но я не берусь утверждать, что и другие, кроме меня, заметят ее красоту. Знаете, что она собирается делать?
— Нет. Что же?
— Вернуться на телеэкран.
Гаррис смерил его ошеломленным и недоверчивым взглядом.
— Она все так же красива, — с нажимом повторил Мальцер. — Смелости ей не занимать, и у нее появилась поразительная безмятежность. Она смирилась с неизбежным и забыла прошлое. Приговор публики ее не страшит. А меня страшит, Гаррис. Просто ужасает.
Они молча переглянулись. Мальцер пожал плечами и встал.
— Она там, — указал он стаканом на дверь.
Гаррис обернулся и, не сказав больше ни слова и не дав себе времени передумать, направился к ней.
Комнату заливал мягкий рассеянный свет, источником которого был огонь, потрескивающий в белом изразцовом камине. Гаррис помедлил у открытой двери, ощущая глухие удары сердца, — Дейрдре он пока не видел. Совершенно заурядная комната — светлая, просторная, с неброской мебелью, уставленная цветами, от которых исходит нежный аромат. Дейрдре нигде не было.
Кресло у камина скрипнуло — невидимая за высокой спинкой, Дейрдре переменила позу, затем заговорила. Гаррис с ужасом услышал ровный металлический голос, словно у робота.
— Привет, — произнесла она. А потом засмеялась и поздоровалась снова, уже своим голосом, с той знакомой милой хрипотцой, которую Гаррис и не надеялся услышать.
Он невольно выдохнул ее имя, и образ Дейрдре возник у него перед глазами, словно она, живая, вдруг встала со стула — высокая, золотистая, дивно колеблющаяся от привычки танцевать, с ее прелестным несовершенным лицом, озаренным особым светом, придающим ей очарование. Как все-таки жестока бывает память… А голос, если не считать первой неудачной попытки, просто великолепен.
— Подойди, посмотри на меня, Джон, — позвала она.
Усилием воли он заставил себя сдвинуться с места.
Это одномоментное, столь яркое воспоминание чуть не лишило его с трудом достигнутого самообладания. Подойдя, он приготовился беспристрастно оценить то, что один только Мальцер мог знать до мельчайших подробностей. Никто не взялся бы предугадать, в какую форму должно облечь прекраснейшую женщину планеты — ту, чья красота давно померкла.
Гаррис воображал себе множество вариантов — от скопища грубых цилиндров, нетвердо стоящего на шарнирных конечностях, до просто мозга, плавающего в стеклянной емкости с выходящими из нее трубками. Все эти абсурдные образы, терзавшие его с настойчивостью ночных кошмаров, никуда не годились. Как может металлический остов вместить помимо самого мозга очарование и ум, некогда восхищавшие весь мир? Гаррис обошел кресло и увидел ее.
Человеческий мозг так хитроумно устроен, что иногда дает сбои. Вот и теперь в голове Гарриса всплыли весьма разнородные впечатления. Внезапно ему на ум пришла курьезно составленная фигура, которую он увидел однажды, остановившись у ограды какой-то фермы. На мгновение ему представился до невозможности нескладный, крепко сбитый, но, несомненно, живой представитель человечества, пока более пристальный взгляд не разъял этот образ на отдельные метлы и ведра. То, что глаз согласился принять за человеческое подобие, легковерный мозг щедро наделил всеми необходимыми свойствами.
Так получилось и сейчас, с Дейрдре. Самое первое зрительное впечатление повергло его в шок и вызвало скепсис, поскольку разум недоверчиво констатировал: «Да, это Дейрдре! Она ничуть не изменилась!» Затем план восприятия сместился, и зрение вкупе с разумом, не менее пораженные, заявили: «Нет, не Дейрдре — она не живая. Это просто завитушки из металла, а не Дейрдре…»
Вот этого-то он и боялся. Похоже на то, когда увидишь во сне любимого, но ушедшего навсегда человека и уже легкомысленно уверуешь в его обретение, а когда проснешься, с неопровержимой ясностью вновь осознаешь, что мертвого не вернуть. Дейрдре больше нет, а на цветастой накидке кресла навалены металлические детали.
Механизм плавно и изящно сдвинулся — с той самой негой, которую еще помнил Гаррис. Мягкий хрипловатый голос Дейрдре пропел: