– Пойдем, умоляю. Это будет наше прощание.
– Нет! - вскрикнула Тереза.
– Ты боишься меня? - взволнованно и горестно спросил Мишель.
– Я не боюсь вас, но никуда с вами не пойду.
– Тогда я останусь тут и не уйду ни за что! - воскликнул Мишель и бросился в кресло. - Выноси меня вместе с мебелью, коли угодно!
– Я велю Катиш кликнуть соседских приказчиков! Они смогут…
– А я буду кричать, что ты жестокостью своей убиваешь меня!
– По-французски? - не удержалась от ехидства Тереза.
– Нет, по-русски! Вся Ильинка сбежится, - предупредил Мишель. - Все узнают, что граф Ховрин твой любовник!
Тереза не слишком беспокоилась о своей репутации, а как-то само вышло, что ее репутация на Ильинке до сих пор оставалась безупречной. Но Мишель мог основательно навредить - товарки-соперницы тут же присочинят того, чего и на свете не было, дюжину младенцев, коих растят в ховринских деревнях, или, чего доброго, изгнание Терезы из графского особняка за кражу. С них станется.
– Если я пойду с вами - вы клянетесь сразу же после этого оставить меня навеки? - строптиво спросила Тереза.
– Клянусь, коли ты того желаешь!
– Тогда идем.
Дом, куда Мишель привел Терезу, и впрямь был совсем рядом. Однако на жилище вельможи, пусть и удалившегося в отставку, он не походил. Прежде всего, при вельможе обычно состоит многочисленная дворня. Тут же для нее просто не было места. Затем - престарелый вельможа под конец дней своих скапливает немало портретов высокопоставленной родни, почтенных портретов в полный человеческий рост, при всех регалиях и желательно в придворных туалетах. Тут же не было ни единого, а только сплошное легкомыслие, вроде модных картинок с девицами на качелях. Юбки у тех девиц вздымались так высоко, что делались видны ножки - и гораздо выше алых подвязок.
Тереза, взволнованная церемонией прощания навеки, не обратила внимания еще на одну мелочь. Мишель не велел привратнику, пожилому калмыку в весьма скромной ливрее, доложить о себе хозяевам, напротив - всего лишь поздоровался с калмыком, как с родным дядюшкой, да и тот разулыбался - видать, они были хорошо знакомы.
– Мы подождем в малой гостиной, - сказал ему Мишель.
– Как вашей милости угодно.
И тут Тереза не насторожилась - ни одно женское лицо не возникло в дверной щелке, хотя дом, где проживают пожилой вельможа с супругой должен кишьмя кишеть разнообразными особами женского пола, как правило - весьма любопытными ровесницами супруги.
Так нет же - казалось, он был совершенно пуст.
– Сюда, сюда, сударыня, - галантно говорил Мишель, указывая направление.
Малая гостиная была скорее уж диванной - вдоль стен стояли диванчики и канапе, обтянутые узорным шерстяным штофом; в таких диванных приятно посидеть после сытного обеда в мужской или же в дамской компании, с чубуками, коли мужская, с конфектами, коли дамская. Для того, чтобы еще более скрасить послеобеденный досуг, у окна стояли клавикорды.
– Тереза, - жалобно сказал Мишель. - Я прошу тебя, сыграй что-нибудь, пусть будет, как тогда, хоть минуту, хоть миг…
– Я разучилась, - холодно отвечала Тереза. - Я дала слово, что больше никогда не прикоснусь к клавикордам.
– Кому ты дала это слово? - ревниво спросил он.
Эта ревность неожиданно оказалась ей приятна.
Однако вопрос требовал хоть какого ответа, а правда вдруг показалась ей смешна, и она невольно улыбнулась.
– Кто он, я знаю его? - не унимался Мишель.
– Я сама его не знаю.
– И дала ему слово?
– Да, сударь, дала ему слово, что более вовеки не прикоснусь к клавикордам. Это было той осенью, когда я чуть не умерла от голода в вашем особняке.