– Без тебя – не стал.
– Правильно…
Архаров вышел из гостиной, сильно недовольный собой – бежал, о косяки задевал, в коридоре меж дверей запутался… зачем? Какого гнилого хрена?..
Обозвав себя старым дураком, что в двадцать девять лет было, поди, еще не заслуженным комплиментом, он поспешил обратно – в графинину спальню, разбираться с пленником. Левушка понуро шел следом – ему хотелось еще побыть наедине с клавикордами.
– Ну что бы тебе флейту завести, какой-нибудь корнет-а-пистон? – вдруг спросил Архаров. – Свистал бы себе где угодно, хоть на биваке, хоть на марше. Хоть на плацу! Нет же, клавикорды ему подавай. Повесился на этих клавикордах, как черт на сухой вербе…
Они вернулись к Клаварошу и уселись ждать Демку со Шварцем и Кучумовым. Оказалось, занятие это весьма длительное. Первым примчался Демка, доложил, что Шварц отправлен к купцу. Затем часа полтора ждали Шварца. Оказалось, он берег ногу и решил приехать на кучумовской подводе.
Купец и немец были введены в графинину спальню одновременно.
Архаров увидел Кучумова и хмыкнул. Коли у купца такое же внимание к лицам, как у него самого, не вышло бы реприманду…
Поэтому он не стал вставать навстречу, а остался сидеть на графской постели, в тени огромного балдахина, тем самым невольно используя ухватку престарелых прелестниц, всячески избегающих яркого света.
– Уж и не знаю, как вашу милость благодарить! – кланяясь на старинный лад, начал купец. – Велю молебен отслужить во здравие его сиятельства!
Архаров тут же узнал приметный тенорок – такой, надо думать, ласкательный и вкрадчивый, когда купец в лавке обхаживал богатого покупателя, а пуще – покупательницу.
– Как прибыть изволили – так ровно солнышко над Москвой засияло! – продолжал Кучумов. – И язва тут же на убыль пошла! И товар мой тут же сыскался! Когда их сиятельство родиться изволили?
Архаров задумался.
– Опоздал, любезный. Его сиятельства именины пятого октября были. Ну-ка, говори – у тебя в хозяйстве лишь то пропало, что в лавке на Маросейке было? Или какие другие пропажи имеются?
– Да Господи! – торжественно воскликнул купец. – Неужто на Москве порядок наконец заведут? Слушаю – и ушам не верю, ваша милость. Чтобы покраденное – да через неделю в целости сыскалось? Простите, не ведаю, как вашу милость звать-величать…
– Николай Петрович, – тихо подсказал Шварц.
– Батюшка Николай Петрович!.. – возгласил Кучумов, и тут же заговорил в какой-то иной тональности, не столь певуче, зато деловито: – А которого Николы память, вешнего или зимнего?
– Вешнего, – забавляясь купеческой музыкальной патетикой, отвечал Архаров.
– Молебны каждый год служить велю во здравие.
– Так были другие пропажи? – повторил вопрос Архаров.
– Нет вроде…
– Федя, выкати-ка на свет молодца, да тряпку изо рта ему вынь.
При этом Архаров очень внимательно глядел на красивое кучумовское лицо, особенно на глаза. Именно игра глаз перед ответом на хитрый вопрос выдавала обычно лгуна.
– Батюшка Харитон Палыч! – закричал приказчик Иван. – Прости дурака! Ты меня на розыск посылал, воров искать, велел без товара не возвращаться, а я, дурак, согрешил, бес меня попутал, во второе жилье залез, тут меня и взяли!
Был миг, когда Архаров испытал сильнейшее желание удавить приказчика. Тот, Архаров и рта разинуть не успел, тут же подсказал Кучумову, какого объяснения событий им обоим держаться.
– И точно, что пропажа! – воскликнул купец. – Мой это детинка! Мой дурень! Велите его, ваша милость, батюшка Николай Петрович, развязать.
– Нет, – сказал Архаров. – Мне твой приказчик пока что самому надобен. Он поедет со мной.
– Я ли тебе верой-правдой не служил! – успел вставить приказчик. – Я ли за твое добро!..
– Да как же! – возвысил голос Кучумов. – Я без него, как без рук! Я уж обыскался, а он – ишь где прохлаждается!
Вдруг купца осенило.