Она занималась этим всё утро.
После того свирепого приступа мигрени Мать проснулась с новым видением в голове, своего рода смесью образов Молчаливого, толкающего палочки прутиком, и длинной, работающей рычагом руки Проростка, мечущего копьё. Не обращая внимания на сына, она помчалась к участку леса неподалёку от них.
Вскоре она сделала то, что хотела. Это была короткая палка с зарубкой на одном конце. Когда она вложила копьё в зарубку и попробовала толкнуть копьё вперёд — да, всё вышло так, как она думала; палка напоминала продолжение её руки, делая её ещё длиннее, чем даже у Проростка, а зарубка была похожа на палец, который схватил её копьё.
На планете было очень мало людей, которые умели думать в такой манере, проводя аналогию между палкой и рукой, между природным объектом и частью тела. Но Мать умела.
Как всегда, обращаясь к какому-то проекту вроде этого, она с головой погружалась в него, жалея о времени, которое провела, не занимаясь им — времени, чтобы есть, пить, спать, собирать пищу, и даже чтобы быть вместе с сыном.
В моменты, когда возвращалось здравомыслие, она понимала, что пренебрегает заботой о Молчаливом. Но её тётя Мрачная была рядом, чтобы заботиться о нём. Именно для этого и были нужны стареющие родственницы — чтобы брать на себя часть бремени по уходу за детьми. Тем не менее, в глубине души Мать с подозрением относилась к Мрачной. Действительно, когда она потеряла своего второго ребёнка, какую-то часть её души окутал мрак: даже имея собственную дочь, она проявляла не совсем здоровый интерес к Молчаливому. Но у Матери не было времени, чтобы думать об этом, пока ею владела мысль о метании копья.
Пока солнце описывало дугу в небе, она вместе с Проростком продолжала пробовать снова и снова; молодой мужчина уже проявлял нетерпение, перегрелся и хотел пить, а своими ежедневными делами он ещё даже не начинал заниматься. Но у него всякий раз ничего не получалось.
Постепенно Мать начала понимать, в чём заключалась проблема. Это не было связано с плохим исполнением задуманного. Проросток не понимал самого принципа, который она пробовала ему показать: то, что делать бросок будет не его рука, а палка. И пока он не поймёт этого, он никогда не сможет заставить копьеметалку работать.
В мышлении Проростка существовали жёсткие барьеры, почти такие же жёсткие, как у его далёкого пращура Камешка. Он превосходно мыслил в социальных вопросах; в искусстве маневрирования, образования коалиций, ухаживания за девушками и предательства он мог бы посоперничать с самим Макиавелли. Но он не применял своего ума в других видах деятельности вроде изготовления инструментов. Всё выглядело так, словно время от времени у него включалось другое сознание — не более развитое, чем у Дальней.
Но у Матери всё было совсем не так — и это было первопричиной её странности и её гения.
Она взяла у него копьеметалку, поместила копьё в её выемке и изобразила, будто мечет его. «Рука, бросать, нет», — сказала она. Теперь она изобразила, как палка толкает копьё вперёд. «Палка, бросать. Да, да. Палка. Бросать. Копьё. Палка бросает копьё. Палка бросает копьё…»
Палка бросает копьё. Это было ещё не очень хорошее предложение. Но у него уже была зачаточная структура — подлежащее, глагол и дополнение — и честь быть одним из первых предложений, которые был произнесены на каком-либо человеческом языке где-либо в мире.
Она раз за разом повторяла сказанное, и он постепенно уловил смысл.
Проросток усмехнулся и выхватил у неё копьё и копьеметалку.
— Палка бросает копьё! Палка бросает копьё!
Он быстро вставил копьё в зарубку на ней, отошёл назад, уложил копьё вдоль плеча — и метнул его, вложив в движение всю свою силу.
Это был никудышный бросок — в тот первый раз. Копьё упало и скользнуло по земле, не долетев до пальмы, которую она выбрала условной целью. Но он ухватил её мысль. Взволнованный, болтая что-то про себя, он побежал за копьём. Одержимый мыслью, которая в чём-то совпадала с собственными соображениями Матери, он пробовал снова и снова.
Эта идея появилась у неё благодаря необычной способности думать о метательной палке больше, чем одним способом. Да, это был инструмент — но он также напоминал её пальцы тем, как держал копьё — и даже был похож на человека тем, что мог что-то делать, мог бросить для тебя копьё. Если ты можешь думать о предмете больше, чем с одной точки зрения, то сможешь представить себе, как он делает разные вещи. Для Матери сознание становилось чем-то большим, чем просто инструментом для обмана.
Проросток, скорее всего, никогда не дошёл бы до такой идеи в одиночку. Но, едва она смогла достучаться до него, он быстро ухватил суть; в конце концов, его мышление не так уж сильно отличалось от её собственного. Когда Проросток махнул копьеметалкой вперёд, большое усилие, которое она передала копью, заставило её согнуться: копьё, выгнувшись, словно сделало скачок вперёд, как газель, спасающаяся от западни. Мысли Матери наполнились удовлетворением и догадками.
«Больной». Плоское, отвратительное слово прервало её эйфорию. Её тётка Мрачная стояла возле шалаша, в котором они жили вместе. Она указала внутрь.
Мать побежала по утоптанной земле к шалашу. Ступив внутрь, она смогла ощутить резкую вонь рвоты. Молчаливый сложился вдвое, держась за свой раздутый живот. Он дрожал, его лицо блестело от пота, а кожа была бледной. Вокруг него лежали и смердели рвота и фекалии.
Стоя на ярком солнце снаружи, Мрачная усмехалась, и на её лице не было ни капли жалости.
Молчаливому потребовался целый месяц, чтобы умереть.
Это почти уничтожило Мать.
Её инстинктивное понимание причинно-следственной связи подводило её. В этом в высшей степени критическом положении ничто не помогало. Были некоторые болезни, которые можно было лечить. Если сломалась рука или нога, её нужно зафиксировать чем-то жёстким и перевязать, и очень часто она становилась такой же хорошей, как раньше. Если растереть укусы насекомых целебными листьями, можно вытянуть яд. Но с этой странной слабостью, для которой даже не было собственного слова, она ничего не могла поделать.
Она приносила ему вещи, которые ему нравились — извитой кусок дерева, блестящие кусочки пирита, и даже странный спиральный камень. В действительности это был ископаемый аммонит древностью в триста миллионов лет. Но он просто трогал игрушки, блуждая взглядом, или совсем не обращал на них внимания.
И вот настал день, когда он не встал со своей подстилки. Она качала его и баюкала без слов, как делала, когда он был младенцем. Но его голова висела. Она пробовала класть ему в рот еду, но его губы были синими, а рот — холодным. Она даже прижала те холодные губы к своей груди, но у неё совсем не было молока.
В конце концов, пришли остальные.
Мать боролась с ними, уверяла, что, если бы она всего лишь старалась немного дольше, желала этого немного больше, то тогда бы он улыбнулся, потянулся к своим камешкам пирита, встал и вышел на свет. Но она позволила себе ослабеть за время его болезни, и они легко забрали его.
Люди вырыли яму в земле за границами лагерной стоянки. Окоченевшее тело мальчика положили внутрь, и вынутую из ямы землю торопливо сгребли ногами обратно, оставив лишь участок земли немного другого цвета.