Но младенец был ещё жив. Он вопил, цепляясь за мать, и даже пробовал кусать её залитую кровью грудь. Но так же, как мать-хазмапортетес когда-то подтолкнула своих щенков к несчастному Слонику, теперь уже Гарпунщица, гордо неся свой выступающий вперёд живот, подтолкнула Гладкую к младенцу. Дочь Камешка держала каменное рубило. Благодаря гибкому телу, так похожему на тело её матери, она выглядела возбуждённой и нетерпеливой. И она занесла каменное рубило над плоским черепом младенца.
Хотя Камешек никогда не устранялся от борьбы и убийства, он внезапно захотел быть подальше отсюда, сидеть на берегу под величественным закатом, или копать ямс, чтобы отнести его домой, своей матери.
На следующее утро огонь прогорел. От гоминид остались лишь тонкокостные скелеты; их почерневшие тела застыли в позе эмбриона. Ко-Ко и Гладкая бродили среди дымящихся останков, разбивая их на куски тупыми концами своих тяжёлых колющих копий.
ГЛАВА 11
Люди Матери
I
Мать шагала в одиночестве — тонкий стройный силуэт на фоне ровного, как поверхность стола, ландшафта. Земля под её ногами была горячей, а пыль острой и колючей. Она зашла в заросли суккулента худии. Присев, она отрезала стебель размером с огурец и стала жевать его влажную мякоть.
Мать была почти голой, не считая набедренной повязки из кожи канны, обвязанной вокруг её талии. В одной её руке был обработанный камень, но больше она ничего не несла. Её лицо было полностью человеческим, лоб — гладким и вертикальным, подбородок — заострённым. Но её рот был плотно сжат, глаза запали, и она подозрительно оглядывалась по сторонам.
Саванна вокруг неё была засушливой и мрачной. Пустая и плоская, лишённая тени, она тянулась, насколько хватало взгляда, растворяясь в призрачном мареве, затянувшем окружающий горизонт; её плоскость нарушалась лишь случайным засухоустойчивым кустарником или остатками растоптанной слонами рощи. Не было заметно даже навоза, потому что теперь крупные травоядные стали редкостью, а жуки давно уже сделали свою полезную работу по наведению чистоты.
Сжав в кулаке стебель растения, она пошла дальше.
Мать добралась до края озера — или до того места, где был его край в прошлом, а может быть, в позапрошлом году. Теперь земля была сухой — корка тёмной, треснувшей из-за жары грязи была такой прочной, что не ломалась, когда она наступала на неё всем своим весом. Кое-где цеплялась за жизнь жёсткая желтовато-белая трава.
Мать прикрыла глаза ладонями. Вода всё ещё оставалась там, но далеко от места, где она стояла — было видно лишь блеск вдали. Даже отсюда она могла ощутить влажное зловоние застойной воды. На дальней стороне озера она заметила слонов — чёрные фигуры, движущиеся в мареве, словно облака, и ещё животных, роющихся в грязи — наверное, бородавочников.
Но на покрытой мусором поверхности воды она разглядела стаю водоплавающих птиц, мирно отдыхающих в центре озера, в безопасности от голодных наземных хищников.
Мать улыбнулась. Птицы были как раз там, где ей было нужно. Она развернулась и ушла из пустынных илистых окрестностей озера.
В тридцать лет тело Матери был таким же гибким и стройным, каким было в юности. Но на её животе остались растяжки после рождения единственного ребёнка, сына, а груди отвисли. У неё были полные ягодицы: это было адаптацией к долгим периодам засухи, помогающей ей запасать воду в виде жира. На её конечностях были жилистые мускулы, а живот не был вздут из-за плохого питания, как у многих из её народа. Она явно успешно справлялась с каждодневными заботами своей жизни.
Но она не могла вспомнить времена, когда была счастлива. Даже когда она была ребёнком, неуклюжим, с трудом разговаривающим, медленно приспосабливающимся. Даже когда у неё родился сын — здоровый и громко кричащий.
Мать видела слишком многое.
Эту засуху, например. Облака ушли, позволив солнцу жарить весь день; оно высушило землю и заставило воду исчезнуть, а это привело к вымиранию животных и голоду среди людей. Так что люди начали голодать из-за облаков. Но что она не могла понять — что же именно заставило облака уйти. Пока не могла.
Вот, к чему у неё был особый талант: видеть закономерности и связи, паутину причин и следствий, которые интриговали её и ставили в тупик. Её талант в определении причинно-следственных связей не принёс ей никакой радости. Это была скорее своего рода подозрительность на грани одержимости. Но иногда это помогало ей преодолевать трудности жизни — например, как сегодня.
Мать дошла до баобаба и вгляделась в его искривлённые ветви. Она знала, что хотела сделать — бумеранг, изогнутое метательное оружие — и осматривала ветви, отыскивая место, где фактура древесины и направление её роста соответствовали окончательной форме оружия, которую она увидела в своих мыслях.
Мать нашла одну тонкую ветвь, которая могла бы подойти ей, и резким движением отломила её вблизи того места, где она отрастала от дерева. Затем она села в клочке тени от баобаба, взяла свой каменный инструмент, очистила её от коры и начала резать древесину. Она много раз поворачивала каменное лезвие в руке, чтобы использовать подходящие грани. Этот инструмент — не совсем топор, не нож и не скребок — в данный момент был её любимым. Поскольку любой инструмент, который она не могла сделать на месте, нужно было носить с собой, она изготовила этот инструмент, чтобы делать несколько видов работ, и правила его уже несколько раз.
Вскоре Мать сделала плавно изогнутую палку длиной около тридцати сантиметров, плоскую с одной стороны и выпуклую с другой. Она подняла бумеранг в руке, оценивая его балансировку и вес, ориентируясь по опыту, сложившемуся в ходе долгой практики, и быстро соскребла немного лишнего материала.
Затем она вышла из тени баобаба и пошла вдоль границы грязного края озера. Мать нашла место, где спрятала сеть, сплетённую за несколько дней до этого из волокон коры. Сеть никто не трогал. Она стряхнула с неё пыль и жуков, которые грызли её сухие волокна.
Она повесила сеть между двумя чахлыми, удобно растущими баобабами, чтобы она была развёрнута к озеру. В действительности Мать выбрала это место именно из-за баобабов.
Затем она пошла обратно вокруг озера, пока не оказалась сбоку по отношению к положению её сети. Мать взяла свою метательную палку. Прикусив язык, она подняла её, репетируя бросок, который предстояло сделать. У неё была возможность сделать лишь один бросок, и его нужно было сделать правильно.
Боль пульсировала у неё в висках, отдалённая, словно гром в дальних горах.
Она потеряла равновесие и скривилась в гримасе, раздражённая отвлекающим моментом. Сама боль не была чем-то особенным, но это был предвестник того, что должно было случиться. Её мигрень была постоянным наказанием, которое она должна была часто терпеть, и с ней ничего нельзя было сделать — конечно же, для неё не было никакого лечения, и не было даже названия. Но она знала, что должна была продолжать своё занятие до тех пор, пока боль не сделает это невозможным. Иначе сегодня она голодала бы, и её сын тоже.
Не обращая внимания на пульсирующую боль в голове, Мать снова приготовилась, подняла палку и швырнула её сильно и точно. Кружащаяся палка описала красивую выгнутую дугу высоко в воздухе над озером; её деревянные лопасти вращались с едва слышным свистом.
Отдыхающие водоплавающие птицы зашуршали перьями и раздражённо закричали, а когда палка взмыла в воздух и шлёпнулась среди них, их охватила паника. Громко хлопая нескладными крыльями, птицы взлетели и полетели прочь от озера — и те из них, кто летел ниже остальной стаи, угодили прямо в сеть Матери. Улыбнувшись, она обежала вокруг озера, чтобы забрать свой выигрыш.
Связи. Мать бросила бумеранг, который испугал птиц, которые полетели в сеть, потому что Мать расставила её там. С точки зрения причинно-следственного мышления Матери это было элементарно.
Но с каждым шагом, который она делала, головная боль усиливалась, словно её мозг громыхал в просторном черепе, и краткое удовольствие от успеха было вытеснено из него, как всегда.