Она находилась в гнезде — в гнезде людей, которые копошились и прятались в норах. Память закричала: при виде этих безобразных послелюдей ею овладел сильнейший ужас — ужас, не осознаваемый ею. Поэтому она полезла навстречу свету.
И взглянула прямо в глаза мыше-раптору. Он зашипел и напрягся, собираясь прыгнуть.
Память бросилась в пустой тоннель.
Стены были сильно уплотнены и сглажены от движения множества, великого множества корчащихся тел, и её окружила характерная вонь молока и мочи. Тоннели были проложены кротовым народом по размеру их собственных маленьких и слабых скребущихся тел, и они были слишком тесны для Памяти. Ей пришлось ползти на животе, подтягивать тело руками и толкаться ногами, которые вскоре заныли от боли. Это был кошмар замкнутого пространства.
Но здесь был свет. К поверхности тянулись щелевидные извилистые вытяжные трубы. Они были тонкими и изогнутыми под углом, устроенные так, чтобы позволить проходить воздуху, но одновременно не пропускать никаких хищников. И вниз проникало достаточно света, чтобы позволить ей получить частичное представление о том, где она сейчас двигалась.
Туннели разветвлялись во многих местах, образуя целую сеть. Ей было слышно, как вокруг неё и под ней эхом отзывались полости — камеры, тоннели и альковы, ответвляющиеся и уводящие в бесконечную даль. Память мельком видела представителей кротового народа — скребущие лапы, удаляющийся в темноту притупленный зад, или слепо уставившиеся на неё пустые сглаженные глазницы.
Страх и ужас заполнили её мысли. Но у неё не было никакого выбора — только продолжать двигаться.
Неожиданно она проломилась сквозь тонкую стенку и кувырком полетела в камеру, тесно забитую телами. Её немедленно облепили кусачие и царапающиеся младенцы.
Эта большая камера была полна детей — миниатюрных копий взрослых, которых ей удалось мельком увидеть до этого. В этом месте стояла гнетущая вонь крови, фекалий, молока и рвоты. Память боролась, отпихивая от себя младенцев. Почти все они были женского пола. Их мягкие, горячие и маленькие тела были в чём-то даже ещё отвратительнее, чем у взрослых. Она развернулась и попробовала выползти обратно в тоннель, из которого упала сюда.
Но теперь из тоннелей вываливались взрослые. Эти вновь пришедшие существа не отступали, как те, с кем она столкнулась вначале. Эти особи кротового народа были солдатами, которые прибыли сюда, чтобы защитить родильную камеру от вторгшегося чужака.
Первый из солдат прыгнул на неё, растопырив свои копательные когти. Память вскинула руку, чтобы заслонить горло. Под мягким весом кротовидного существа она опрокинулась и упала обратно в копошащуюся кучу младенцев.
Солдат был взрослой женской особью. Но её груди были крошечными, словно у ребёнка, а половые органы были недоразвиты. Она была бесплодной. Однако, извиваясь, кусаясь и царапаясь, она сражалась так свирепо, словно в опасности были её собственные дети.
Память могла бы проиграть бой нападающему солдату, но она нанесла удачный удар ногой. Её пятка попала солдату как раз под грудную кость. Маленькое существо отлетело назад, врезавшись в тех, кто пытался следовать за ней, и их строй рассыпался в извивающуюся массу конечностей и когтей.
Смутно разглядев вход в тоннель на дальней стороне камеры, Память бросилась в ту сторону. Она полезла на четвереньках, пробираясь сквозь массу хныкающих младенцев.
Но солдаты всё равно преследовали её. Память лезла по тоннелям, выбирая повороты наугад. Она не могла знать, поднималась ли она выше, или углублялась в землю. Но пока ей нужно было бежать, а всё остальное не имело значения.
Память проломила другую стену и упала, свалившись на что-то твёрдое, вроде кучи камней. Нет, не камней — это были орехи, большие тяжёлые орехи, орехи баранцового дерева. Двигаясь дальше и спотыкаясь, она нашла огромную кучу семян и корней. Эта огромная камера была битком набита едой.
Солдаты, толпясь и сопя, продолжали идти за ней.
Память прыгнула к дальней стороне камеры и засела у стены, за кучей тяжёлых семян. Она поднимала орехи и швыряла их изо всех сил. Промахнуться было тяжело, и наградой ей был хруст, когда скорлупа тяжёлых орехов врезалась в головы безглазых. Послышалось хныканье, и в строю солдат возникло замешательство: передняя линия солдат отступала, сталкиваясь с теми, кто следовал за ними, и пытаясь уйти от этого метко бросающегося демона.
Но не все солдаты отступили. Несколько из них осталось у входа в тоннель; они шипели и брызгали на неё слюной.
Память, измотанная и побитая, не обращала на них внимания. Она не могла выйти отсюда, но и солдаты тоже не могли добраться до неё. Она перестала швырять орехи.
Память ощутила сырость. В земляной стене позади себя ей удалось найти место, где из неё высовывался тонкий корень дерева. Она сломала корень, и теперь из него капал жидкий водянистый сок. Обхватив корень губами, Память начала высасывать сок. Он был сладким и приятно стекал вниз по её иссохшему горлу. Под грудой орехов она отыскала несколько клубней. В почти полной темноте она откусывала сладкую мякоть, удовлетворяя свой голод.
Память легла рядом с остатками украденных корней, прижимая к груди тяжёлые орехи. Вскоре шипение солдат, которые были не в силах что-либо сделать ей, тревожило её не больше, чем шум далёкого ливня. Исчерпав свои силы, пребывая в шоке и потрясении, она задремала.
В камере началось движение, царапанье, беготня. Она неохотно приподняла голову над стеной из орехов и увидела кротовый народ, движущийся по камере; однако это были не солдаты. Они, похоже, забыли, что Память находилась здесь. Кротовый народ забирал орехи и вытаскивал их из камеры, скрываясь в тоннеле. Она понятия не имела, что они делали. Её интеллектуальных способностей не хватало даже для того, чтобы сформулировать вопрос. Всё, что имело значение — то, что они не представляли никакой угрозы для неё.
Память снова залегла в своём импровизированном гнезде, погрызла немного корней и заснула.
Подземный образ жизни кротового народа начинался как ответ на засушливый климат этого места — и ещё на обычное свирепое хищничество. Даже крысы не смогут до тебя добраться, если ты роешь норы под землёй.
Конечно, за это нужно было заплатить свою цену. Поколение за поколением люди уменьшались в размерах, чтобы лучше подходить для жизни в разрастающихся комплексах нор. И через какое-то время тела приобрели форму, соответствующую ограничениям жизни в тоннелях: бесполезные глаза были утрачены, ногти превратились в роющие когти, волосы на теле исчезли, за исключением вибриссов — усиков, которые отрастали на удлинённой морде, чтобы лучше помогать им ощущать дорогу в темноте.
Кроме того, засушливый климат способствовал усилению сотрудничества.
Кротовый народ питался корнями и клубнями — богатствами, зарытыми в земле. Но в засушливых условиях клубни росли более крупными и на большем расстоянии друг от друга. Так было лучше растениям, потому что большие клубни не высыхали так легко, как мелкие. Однако одиночная особь кротового народа, роющая норы в случайном направлении, вероятнее всего, погибнет от голода намного раньше, чем наткнётся на рассеянное под землёй богатство. Но, если ты готов поделиться найденным, то работа множества членов колонии, роющих во всех направлениях, с большей вероятностью принесёт успех группе в целом.
Все послелюди были социальными существами, подобно своим предкам, но специализировались в способах развития своей социальности. Этот кротовый народ зашёл в развитии социальности до максимально возможного предела. Они стали жить подобно общественным насекомым — муравьям, пчёлам или термитам. Или, возможно, они напоминали голых землекопов — своеобразных грызунов, живших похожими на улей колониями; они когда-то населяли Сомали, Кению и Эфиопию, но к этому моменту давно уже вымерших.
Это был улей. В этом улье не было ни одного сознательно работающего ума. Но в таких условиях сознание не было необходимостью. Общая организация улья возникала из суммы взаимодействий членов колонии.