По пологому склону Память спустилась к широкой впадине, протянувшейся на несколько километров. Когда она стояла перед этой огромной низиной, её одолевали сомнения.
Самое сердце впадины прорезала долина — долина, когда-то созданная рекой — но даже отсюда ей было видно, что долина была суха. Здесь растительность отличалась от окружающей равнины. Тут не было никаких деревьев, росло лишь немного кустарника, и лишь местами пробивалась трава. Вместо всего этого здесь раскинулся широкий шелестящий ковёр фиолетовых листьев.
Не доверять ничему новому — это хорошее эмпирическое правило. Но эта обширная низменность лежала прямо у неё на пути, отделяя от ещё такого далёкого склона, поросшего лесом. Она видела, что здесь не было никаких животных — ни травоядных, ни рыщущих хищников.
Поэтому Память отправилась в путь, бдительная и осторожная.
Фиолетово-пурпурный пояс оказался цветами, которые росли густыми куртинами, иногда достаточно высокими, достигающими её талии, среди вытянутых, бледных листьев злаков. Она продолжала идти, пока не оказалась среди крикливо-фиолетового поля. Но воды по-прежнему нигде не было.
Когда-то здесь был город. Но даже сейчас, когда прошло столько времени после того, как город пришёл в упадок, почва оставалась настолько загрязнённой, что здесь могли выживать лишь устойчивые к присутствию металлов растения вроде устойчивых к меди цветов с фиолетовыми лепестками, которые покачивались над землёй.
Постепенно заросли фиолетовых цветов сильно поредели. В самом сердце этого странного места она вышла на пологий речной берег. Русло было сухим, его наполняла лишь гонимая ветром пыль: древние геологические сдвиги давно изменили течение воды, которая прорыла себе это русло. Память слезла с изъеденного эрозией берега и попробовала раскопать пыльную почву, но здесь также не оказалось никакой влаги.
Выбравшись из неглубокой низины, она вскоре встретила другое препятствие.
Здесь росли деревья — кривые, выглядящие так, словно они из последних сил цепляются за жизнь — и ещё были термитники и широкие, низкие колонии муравьёв, разбросанные, словно статуи, по равнине, которая без них выглядела бы совершенно сухой и безжизненной. Это был не лес — для этого он был недостаточно густым; это был скорее сад, с обособленными деревьями, явно растущими на определённом расстоянии друг от друга, и окружёнными своими собственными небольшими садами из термитников и муравейников. Это были баранцовые деревья, новая разновидность растений. Сад пробудил у Памяти глубинное инстинктивное ощущение тревоги. Что-то внутри неё знало, что это был не тот вид ландшафта, на котором эволюционировали гоминиды.
Но этот застывший пейзаж, созданный деревьями и термитами, был ещё одним препятствием у неё на пути; он тянулся направо и налево настолько далеко, насколько она могла видеть. И ещё, когда солнце уже стало быстро клониться к горизонту, она начала всё сильнее ощущать жажду и голод.
Память осторожно двинулась вперёд.
Что-то пощекотало её ступню. Она взвизгнула и отскочила назад.
Память стояла на пути двойной колонны муравьёв. Насекомые шли к гнезду и из гнезда — она смогла разглядеть отверстия в земле — по дорожке, протянувшейся к толстым корням одного из деревьев. Она присела и стала прихлопывать муравьёв своими ладонями, сложенными чашечкой. Она сгребла больше пыли, чем насекомых, но сумела сунуть в рот нескольких муравьёв и стала жевать эту вкуснятину пополам с песком. Остальные муравьи ползали вокруг её ног; они были поглощены своими занятиями и не обращали внимания на участь, внезапно постигшую их товарищей.
Дерево, бывшее местом назначения у этих муравьёв, обладало ничем не примечательным обликом: оно было низким и приземистым, с толстым перекрученным стволом, его ветви были покрыты мелкими округлыми листьями, а толстые корни расползались по земле, прежде чем погрузиться в неё, словно жадные пальцы.
Память подошла и скептически оглядела баранцовое дерево. С его низких ветвей не свисало ни одного плода. Были лишь какие-то штуковины, которые напоминали орехи с прочной скорлупой, растущие гроздьями у основания ствола, рядом с корнями дерева. Но орехов были очень мало — меньше дюжины. Когда Память попыталась сорвать их, то обнаружила, что они держались слишком прочно для её пальцев, а их скорлупа была слишком твёрдой для её зубов. Она сорвала на пробу несколько листьев и пожевала их. Они были горькие и сухие.
Память отказалась от своей затеи, бросив последний листок, и направилась к более многообещающему источнику пищи. Ближайший термитник была высотой с неё саму — большой грубый конус из затвердевшей грязи. Она вернулась к дереву, чтобы отыскать прутик. В прошлом Память немного занималась выуживанием термитов из гнёзд, хотя преуспела в этом не так сильно, как тот же Капо. Она была даже не такой искусной, как шимпанзе во времена человека. Но она сумела бы добыть достаточно вкусняшки, чтобы притупить свой голод…
Краем глаза Память увидела голову, летящую вперёд, и рассекающие воздух резцы, похожие на лезвия. Крыса. Она подпрыгнула вверх, заскочив на ветки баранца. Ветки были тонкими и спутанными, за них было трудно хвататься. Но она проламывалась сквозь них, потому что они были единственным местом, где можно было скрыться.
Это был мыше-раптор: один зверь из колонии, которая пригнала к озеру стадо слоноподобных послелюдей. Испуская гневный высокочастотный визг, хищник вытягивался на своих огромных задних лапах, рвал листву в нижней части кроны испачканными кровью резцами, и таранил ствол баранца массивным черепом.
Молодой, непоседливый и любознательный, этот мыше-раптор никогда не охотился на такой вид животных. В этом плане выслеживание Памяти было прекрасной игрой. Но теперь раптор достаточно наигрался, и ему стало интересно, какова же она на вкус.
Морщинистая кора баранца глубоко царапала кожу Памяти. Раптор не мог заскочить на ветки. Но под таранными ударами его огромной головы всё дерево вздрагивало, и Память знала, что она скоро упадёт, словно кусок фрукта. Её охватывал ужас, и она лезла среди ветвей, пытаясь уйти как можно дальше от раптора.
Но ветки баранца были хрупкими и легко ломались. Они эволюционировали таким образом, чтобы воспрепятствовать птицам, летучим мышам и лазающим млекопитающим селиться на них.
Ветка под её животом внезапно сломалась. Она полетела вниз и ударилась об землю, но почва под ней проломилась в облаке пыли.
Потрясённая, Память провалилась вниз на глубину собственного роста и крепко ударилась при падении. Едва переводя дух, она лежала на спине. Память посмотрела на кусок неба и на голову раптора в рамке из проломленного свода утрамбованной земли.
А затем поверхность под ней, в свою очередь, тоже проломилась. Память снова упала вниз вместе с пылью и кусками земли. Она ещё раз сильно ударилась при падении, оказавшись ещё глубже. Осколки камня сыпались ей на лицо, забивая рот и нос и глаза.
Почувствовался запах, похожий на молоко: молоко, смешанное с мочой и фекалиями. Что-то копошилось на животе Памяти — нечто маленькое, но тяжёлое, горячее и безволосое. Она вслепую нащупала его и обнаружила, что сжимает туловище — голое, скользкое и мокрое. Руки и ноги вяло отпихивали её. Создавалось ощущение, что она держала безволосого ребёнка.
Но вот одна из этих маленьких рук дотянулась ей до груди, и когти резанули её кожу. Она завопила и отшвырнула существо от себя. Память слышала, как оно громко шлёпнулось вдали и ускользнуло в темноту.
Но они были повсюду вокруг неё — она слышала их движение и шорох в темноте, видела их в неясном свете.
Кротовые люди. Именно так они выглядели. У них была растяжимая мясистая кожа, которая висела складками вокруг шеи и тела. Они были лишены волос: их головы были лысыми, с розовой морщинистой кожей, и у них не было ресниц и бровей. Уши у них были маленькими, рудиментарными, а их носы вытянулись вперёд, превратившись в рыло. У них даже были вибриссы. И у них совсем не было глаз: лишь слои кожи, покрывающей глазницы, которые когда-то их вмещали.
У них были человеческие руки, ноги, туловища и головы. Но они все были маленькими: ни один из них не был крупнее ребёнка её собственного вида, однако многие из них были взрослыми. Она видела на этих маленьких телах груди и работоспособные половые члены.
Слепые они были, или нет, но они избегали света. Они кишели вдалеке, прячась в тоннелях выкопанных в земле. Ногти на их руках превратились в лопатообразные когти, приспособленные для рытья. Одно прикосновение этих когтей оставило глубокие шрамы на плече Памяти.