Аталарих увидел лишь несколько деревьев, цепляющихся за жизнь среди кустов и трав. Козы, которых пас оборванный мальчик с большими глазами, глодали их нижние ветки.
Гонорий сказал:
— Когда-то это была лесистая местность, поросшая дубами и фисташковыми деревьями: так говорят историки. Но деревья срубили, чтобы строить здания и выжигать гипс для стен. Теперь козы доедают то, что осталось, и почва, открытая всем ветрам, высыхает и сдувается в воздух. Из-за того, что земля стала скудной, а всю воду выкачали досуха, население спасается бегством, или просто голодает. Если бы Петра уже не была здесь, то такая бедная глубинка никогда не смогло бы поддержать её существование. В следующие несколько веков её покинут совсем.
Аталарих был подавлен ощущением напрасности всего происходящего.
— И какова же цель создания этих великолепных нагромождений камней, всех тех жизней, которые наверняка были принесены в жертву их строительству, если люди превращают эти места в бесплодную пустыню и покидают их, а это всё рассыплется в прах?
Гонорий мрачно ответил:
— Возможно, однажды и сам Рим превратится в место, где останутся только голые стены и поваленные памятники, где будут жить лишь грязные люди, пасущие своих коз на Священной дороге, так и не поняв значения величественных руин, которые они видят вокруг себя.
— Но если города переживают расцвет и упадок, то человек может быть хозяином собственной судьбы, — пробормотал Папак. Он подошёл к ним и внимательно слушал. — И вот, думаю, один из таких людей.
Им навстречу из города шёл мужчина. Он был на удивление высоким и носил одежду из какой-то чёрной ткани, которая плотно облегала его тело и ноги. Лоскут тёмно-красной ткани покрывал его голову и закрывал значительную часть лица. У него под ногами клубилась пыль. Он показался Аталариху очень странным, словно из другого времени.
— Я уверен, что это и есть ваш скиф, — пробормотал Гонорий.
— Действительно, он, — отозвался Папак.
Гонорий поднялся и взялся за складки своей тоги. Аталарих ощутил прилив гордости, несколько отягощённый чувством зависти, или, возможно, его подчинённым положением. Но вне зависимости от того, насколько внушительно выглядел этот незнакомец, Гонорий был римским гражданином и не боялся никого на Земле.
Скиф размотал ткань на лице и голове, подняв ещё больше пыли. У него было остроносое лицо жителя продуваемых ветрами равнин. Аталарих удивился, увидев, что его волосы были очень светлыми — такими же желтоватыми, как у саксов.
Гонорий тихо сказал Папаку:
— Передайте ему наши приветствия и заверьте его в наших лучших намерениях…
Папак оборвал его:
— У этих детей пустыни мало времени на любезности, господин; он хочет увидеть ваше золото.
— Мы проделали слишком долгий путь, чтобы эта песчаная блоха могла нас оскорблять, — проворчал Аталарих.
Гонорий выглядел огорчённым.
— Аталарих, пожалуйста. Деньги.
Пожирая скифа взглядом, Аталарих отдёрнул одежду, показывая мешочек с золотом. Он бросил немного скифу, который проверил его на зуб.
— Теперь, — прошептал Гонорий. — Кости. Это правда? Покажите их мне, господин. Покажите мне…
Это не требовало перевода. Скиф вытащил из глубокого мешка свёрток ткани. Он начал аккуратно разворачивать ткань, разговаривая на своём плавном языке.
— Он говорит, что это — настоящее сокровище, — заговорил Папак. — Он говорит, что их доставили из-за пустыни с золотым песком, где кости грифонов…
— Я знаю о грифонах, — твёрдо сказал Гонорий. — Меня не волнуют грифоны.
— Из-за земель персов, из-за земель гуптов — это трудно перевести, — сдержанно сказал Папак. — Его восприятие того, кому принадлежит земля, не такое, как у нас, и его описания долгие и расплывчатые.
Наконец — выбрав нужный момент, словно лавочник, цинично подумал Аталарих, — скиф начал раскрывать замотанные полосы ткани. Он открыл их взорам череп.
Гонорий открыл рот от удивления и едва не набросился на образец:
— Это человек. Но не такой, как мы…
В процессе своего обучения Аталарих видел множество человеческих черепов. Плоское лицо и челюсть этого черепа были очень человеческими. Но в толстом валике кости над глазами не было ничего человеческого; или вот эта маленькая полость для мозга — такая маленькая, что он мог покрыть её одной ладонью.