— Ах, — сказал Гонорий, и почувствовал, что его жизнь стала ещё чуть-чуть короче.
Аталарих знал, что Петра находилась в Иордании — на земле, которая по-прежнему находилась под защитой императора Флавия Зенона, правившего в Константинополе. В такие времена, как эти, Петра была словно в другом мире. Аталарих взял Гонория за руку.
— Достаточно, господин. Он плутует, как лавочник. Он просто пробует затянуть нас поглубже в…
Гонорий зашептал:
— Когда я был ребёнком, мой отец держал лавку перед нашей виллой. Мы продавали сыр, яйца и другие продукты с ферм, а также покупали и продавали диковинки по всей империи и за её пределами. Именно так я приобрёл интерес к старине, и ещё нюх в делах. Я стар, но всё же я вовсе не дурак, Аталарих! Я уверен, что в этой ситуации Папак чует больше прибыли для себя — и всё же я не думаю, что он лжёт насчёт самого главного.
Аталарих потерял терпение.
— Дома нас ждёт уйма работы. Бултыхаться через весь океан ради горстки старых сгнивших костей…
Но Гонорий уже повернулся к Папаку.
— Петра, — произнёс он. — Это название известно почти так же, как сам Рим! Нас ждёт масса прекрасных приключений, чтобы пересказать их моим внукам по возвращению в Бурдигалу. Теперь, господин, думаю, мы должны начать обсуждение практической стороны поездки.
По лицу Папака растянулась широкая улыбка. Аталарих заглядывал ему в глаза, пробуя оценить его честность.
Гонорию и Аталариху потребовалось много недель, чтобы добраться до Иордании; значительную часть этого времени отняла бюрократия, необходимая для управления делами восточной империи. Каждый чиновник, с которым они встречались, оказывался весьма подозрительным по отношению к визитёрам из раздробленных остатков западной империи — даже к Гонорию, человеку, чей отец в своё время был сенатором в самом Риме.
Аталарих добровольно взял на себя обязанность заботиться о Гонории.
У старика когда-то был сын — друг детства Аталариха. Но Гонорий взял свою семью вместе с Аталарихом на религиозный праздник в Толосе, на юге Галлии. Их группу остановили бандиты. Аталарих никогда не забыл своё чувство беспомощности, когда он, сам ещё мальчик, смотрел, как бандиты избивали Гонория, унижали его дочерей — и с такой лёгкостью убили храброго маленького мальчика, который попытался прийти на помощь своим сёстрам. «Гордый римлянин! Где теперь твои легионы? Где твои орлы, твои императоры?»
В тот ужасный день что-то оборвалось внутри Гонория. Он словно решил уйти от мира, в котором сыновьям сенаторов требовалось покровительство знати готов, а бандиты свободно бродили по просторам бывших римских провинций. Хотя Гонорий никогда не пренебрегал своими гражданскими и семейными обязанностями, его всё больше и больше поглощало изучением реликвий прошлого, таинственных костей и артефактов, которые рассказывали об исчезнувшем мире, населённом великанами и чудовищами.
Тем временем Аталарих проявлял всё более глубокую преданность старому Гонорию — он словно заменил собою того погибшего сына — и был доволен, хотя и не удивлён, когда его собственный отец согласился, чтобы он на законных основаниях стал учеником Гонория.
История Гонория была лишь одной из множества похожих маленьких трагедий, которые породили огромные, непримиримые исторические силы, преобразующие Европу. Могущественная политическая, военная и экономическая конструкция, выстроенная римлянами, существовала уже тысячу лет. Когда-то она раскинулась по Европе, Северной Африке и Азии: римские солдаты вступали в стычки с жителями Шотландии на западе и с китайцами на востоке. Империя процветала за счёт собственного расширения, которое приносило триумф честолюбивым военачальникам, прибыль торговцам, и было готовым источником рабов.
Но, когда дальнейшее расширение стало невозможным, система утратила способность поддерживать себя.
Соотношение доходов и расходов достигло такой точки, когда каждый денарий, собранный в виде налогов, вкладывался в административное обслуживание и в военных. Империя становилась всё более и более сложной и бюрократической — и тем самым ещё более дорогостоящей — а имущественное неравенство приобрело гротескные формы. Ко времени правления Нерона в первом веке н. э. вся земля от Рейна до Евфрата принадлежала всего лишь двум тысячам богатых до неприличия индивидуумов. Уклонение от налогов среди богачей вошло в привычку, а постоянно увеличивающаяся стоимость поддержания существования империи легла ещё более тяжким бременем на бедных. Прежний средний класс, некогда бывший главной опорой империи, сокращался, был обескровлен налогами и испытывал давление и сверху, и снизу. Империя пожирала себя изнутри.
Так случалось и прежде. Великая индоевропейская экспансия породила много цивилизаций, высокоразвитых и отсталых. Великие города уже были похоронены в пыли истории, всеми забытые.
Хотя запад был родоначальником расширявшейся империи, восток в конечном счёте стал её центром притяжения. Египет производил втрое больше зерна по сравнению с самой богатой провинцией на западе Африки. И когда длинные западные границы страдали от нападений охочих до чужих земель германцев, гуннов и прочих, восток выглядел центром стабильности. Постоянная утечка ресурсов с востока на запад породила непрерывно возрастающую политическую и экономическую напряжённость. Наконец, за восемьдесят лет до визита Гонория в Рим раскол между двумя половинами старой империи стал окончательным. После этого быстро наступил крах запада.
В Константинополе по-прежнему использовали римские законы, а государственным языком осталась латынь. Но, как убедился Аталарих, с местной бюрократией было сложно работать, порядки были запутанными, и в целом она была ближе к восточному образцу. Очевидно, дела, которые вёл Константинополь с загадочными нациями, жившими за пределами персидских владений в невидимом сердце Азии, оказали влияние на его судьбу. Однако в итоге все документы были оформлены — хотя в процессе этой работы запасы золота у Гонория несколько истощились. Они присоединились к путешествовавшим по морю паломникам, главным образом выходцам из низов римской аристократии западных стран, которые направлялись в Святую Землю. Потом они путешествовали верхом на лошадях и верблюдах дальше вглубь страны.
Но в дороге пролетали дни, и Гонорий явно слабел и всё сильнее уставал. Аталариха всё больше и больше огорчало то, что он не сумел ещё в Риме убедить своего наставника повернуть обратно.
Петра оказалась городом, вырубленным в скалах.
— Это же просто великолепно, — произнёс Гонорий. Он торопливо спешился и пошёл к гигантским зданиям. — На редкость великолепно.
Аталарих слез со своей лошади. Бросив взгляд на Папака и его проводников, которые повели лошадей к воде, он последовал за наставником. Стояла сильная жара, и в этом сухом пыльном воздухе Аталарих вообще не чувствовал себя защищённым свободной, ослепительно белой местной одеждой, которой снабдил его Папак.
Огромные гробницы и храмы высились в такой сухой степи, что она была почти пустыней. Но город по-прежнему был шумным — Аталарих видел это. Сложная система каналов, труб и цистерн собирала и сохраняла воду для садов, полей и самого города. И всё же люди выглядели карликами рядом с огромными памятниками, окружавшими их, как будто время заставило их усохнуть.
— Знаешь, когда-то этот город был центром мира, — задумчиво произнёс Гонорий. — Между Ассирией, Вавилоном, Персией и Египтом шла битва за господство — и всё происходило в этих местах, потому что при набатеях Петра контролировала торговлю между Европой, Африкой и Востоком. Это положение давало ей необычайную силу. А под властью Рима Петра стала ещё богаче.
Аталарих кивнул.
— Так почему же миром завладел Рим? Почему не Петра?
— Я думаю, что ответ на этот вопрос ты видишь вокруг себя, — ответил Гонорий. — Посмотри.