Кока: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Представляю, что бы он с ним сделал, не будь нас тут! – подумал вслух Кока, испытывая жалость к этому несчастному полуживому существу (“Тоже ведь Вселенная!..”).

Замбахо отмахнулся:

– О себе думай. Обо всех не позаботишься! Сам говорил – раптеры, хищники! В жизни можно жить, как хочешь, но тут, на тюрьме, есть одно правило – выжить. А как – каждый решает сам. Все борются со своим кисметом, сколько сил хватает!

Кока удивился:

– С кисметом? Как можно бороться с тем, что уже решено? Или ты сам зарабатываешь свою судьбу? – На что Замбахо засмеялся:

– Хаба же сказал тебе – Аллах! Аллах решает всё по твоему вопросу! Касух не принимает, условки не подписывает! – А Гагик подтвердил:

– Все кассаций пишут, бана, да толк мало выходится, клянусь мамой-джан!

Да, медленно, но верно мелют жернова тюрьмы, усаживая смолотого в пыль бывшего человека на парашу и надевая ему на башку колпак шута и чмошника!..

Поздно ночью, когда прожекторы на стенах светят особенно ярко и жирная тень от решётки ложится на стену, отодвинулась занавеска, и Замбахо шёпотом спросил:

– Про меня Тархан ничего лишнего не говорил?

– Нет, наоборот. Новое поколение, говорил, с автоматами бегает, в наше время пять пистолетов в районе было, а теперь у всех дома калаши заныканы. Гангстеры и терминаторы ты и Сатана. Да, дурь предлагал. Там у него какой-то Баадур в камере, Тархан у него спросил: дури нету? Хотел меня подогреть.

– Этот Баадур – киллер, за двойное убийство сидит. Ты дурь взял?

– Нет. Сказал, завязал.

– И правильно, что не взял! (Сам Замбахо дурь, да и другое особо не жаловал.) На зоне наркуш и худариков не уважают. Почему?.. А ненадёжны в деле, могут подвести – или в ломке свалится, или под кайфом стрелять начнёт сдуру не вовремя, как я под азиатской шмалью лоха уложил, за что Тархан на меня зуб имеет: он-то сам мокрухи избегает. Ничего, пусть сердится, его время прошло. Я не вор, но никакому вору не спущу! Другие времена! Новые понятия!

– Тархан постоянно какие-то таблетки и порошки глотал…

Замбахо одобрительно качнул головой:

– Вот жук! Но мастер! Медвежатник! Любые сейфы открывает, как простой холодильник! Видал, какие пальцы у него длинные? Только сейчас в сейфах мизер лежит. Главные бабки – на счетах. А чтобы счета обчистить, надо не железки открывать, а живых людей, хозяев счетов, вскрывать, чтобы бабки перевели. Да ещё так запутать потом следы, чтобы менты тебе на хвост не прыгнули… А Тархан в этом ничего не волокёт. Как был пиковый вор, так и остался… Не бойся, брат! Мы тебя наскозь видим – ты добрый парень! Дай бог всем такими быть! На зону с малявами и ксивами от знатных людей пойдёшь! Всюду кавказские сидят! Найдём пути! Может, и по полсрока выпустят, если дать на лапу начлагу.

Всё это не могло не обнадёживать. Если уж идти на зону, то так достойно, как подобает мужику. Пора готовиться. Собрать малявы, ксивы, клички, имена – всё важно!

Занавеска задёрнулась.

“Ничего! Мне не сто лет! Разберёмся! И на зону зайдём, если это кому-то в небесах обязательно нужно!” – с бахвальством думал Кока, засыпая под приглушённый голос Трюфеля о том, как его повязали на проходной фабрики, нашли в пришитом изнутри кармане проклятые конфеты, вызвали милицию, приехали гиббоны[191], отвезли его в ментовку, а по дороге жрали эти трюфели, будь они неладны:

– Хотел жене подарок сделать – вот сделал! Лучше некуда! Чистая не́путь! А такие карманы у всех наших пришиты! Даже у директора, говорят, есть! А сидеть мне! Разве справедливо?

– Эх-ма, через нашу проходную пронесу и мать родную! – поддакнул кто-то сонно из темноты.

Единственное, чего палачи не могут отнять, – это сны, да и как их отнимешь? Ведь сон – это изнанка яви, её подкладка, истинное нутро, недоступное никому на свете. Но в душной камере, при ярком свете, в спёртом прокисшем воздухе и сны снятся однобокие, убогие, полублудливые, полудикие: шашлыки с хинкали, белые спелые груди у существ без лиц, тупики, где надо бесконечно кого-то ждать, какая-то размытая смятая рвань из кусков диковатых видений, без начала и конца, как в немом кино. Зэк спит часто, но урывками. Перед сном, ночью, камера долго не успокаивается – шушукается, кряхтит, ворочается, зевает, испускает ветры, мочится, вполголоса ругает ментов или шуршит бумажками, готовясь на дальняк. Затихает к часу-двум, а в шесть – уже подъём, и целый день суета и маета, можно только дремать. От всего этого ночной сон некрепок и шаток, не идёт на пользу, а дневной – рван, покорёжен, прерывист, неглубок.

Коке приснилось: он – в том дворовом сарае, где их поймали с Цуцико за игрой в “доктора-доктора”. Но там сейчас стоит золотозубый татарин, протягивает Коке шар зелёного гашиша, приговаривая: “Ш-ш-ш!.. Хорош-ш-ший гаш-шиш-ш-ш из Бадахш-ш-шана!.. Сам эмир Тимур его всегда курит!” Кока дёргается, чтобы взять, но вместо этого получает вопрос Замбахо из-за занавески:

– Что, сон плохой?

– Хороший сон. Шар плана дарили…

– Нама почему не пр-ринёс, ахпер-р-джан? – подал голос Гагик. – Не дали?

– Вот всегда так, – со вздохом отозвалось из полутьмы.

– Рай, мля, нам не светит, а в аду мы и так уже живём…

– Спите, заклинаю душой аллаха, покой дайте!

[191] Работники ГИБДД.