Саладин, благородный герой ислама: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Византийский флот не смог войти в порт. После пятидесяти дней осады город все еще был неприступен. Саладин разместил в нем свои лучшие курдские войска. Осажденные не только оказали франкам сопротивление, но и не дали им никакой передышки, преследуя их, сжигая огромные осадные машины, привезенные с собой греками, уничтожив часть византийского флота, который так и не смог войти в порт. Кампания продлилась дольше, чем рассчитывал иерусалимский король, и продовольствие стало заканчиваться. Чтобы прокормиться, нападавшие были вынуждены довольствоваться плодами пальм и каштанами. Кроме того, проливные дожди привели к тому, что Нил вышел из берегов, и христианский лагерь, превратившийся в болото, стал непригодным для стоянки. На стороне мусульман, защищенных своими укреплениями и ни в чем не нуждавшимися, потому что Саладин сумел создать запасы зерна, было само небо, к тому же чувствительный ущерб христианам нанесла малярия. Упав духом, нападавшие начали переговоры о мире. Они заплатили большую компенсацию и раз и навсегда покинули египетскую землю. Саладин благодаря этой авантюре только укрепил свои позиции. Он был душой сопротивления Дамьеты. Имея внутреннего врага, надеявшегося на неудачу, чтобы свергнуть его, он тем не менее окончательно спас Египет.

13 декабря 1169 года иерусалимский король и его изголодавшиеся рыцари вернулись в Палестину, утешая себя хотя бы тем, что во время неудачной осады Дамьеты крестоносцы застали врасплох мусульман в крепости Аккар, в районе Хомса, пленив местного военачальника и дюжину мамлюков. Остатки византийского флота, в свою очередь подняв якорь, вышли в море и затонули во время знаменитого землетрясения, которое обрушилось на сирийский берег, разрушив несметное количество деревень и больших городов, Антиохию, Триполи, где живым был найден только один человек, Алеппо, Хаму, Баальбек, где высокие мраморные колонны огромного храма Юпитера Гелиопольского рухнули в грохоте Апокалипсиса.

После ухода крестоносцев Саладин решил предупредить их последующие нападения на Египет. Он отправился в Дарум, крепость, построенную Амори на развалинах монастыря, чтобы защитить границы Трансиордании со стороны Египта. Но небольшой гарнизон отразил все атаки врага. Затем Саладин напал на Газу, также расположенную на краю пустыни, где когда-то одна мусульманка, дорожившая еще своим браком, яростно билась с врагами своего мужа и, вооруженная палаточным столбом, отправила семерых воинов в рай к Мухаммаду. Жители, удивленные внезапным появлением Саладина, захотели укрыться в крепости, но Милон де Планси, здешний наместник, приказал запереть ворота замка, чтобы принудить народ защищать вход в город. Тогда христиане, вооружившись, решили из последних сил отстаивать свою жизнь и жизнь своих жен и детей. Но их храбрость оказалась бесполезной. Саладин сам во главе небольшого отважного войска проник в город. Жители, зажатые со всех сторон, стали умолять защитников крепости впустить хотя бы женщин и детей. Милон де Планси отказал. Ворота остались закрытыми перед несчастными, с которыми мусульмане с удовольствием расправились. Город был разграблен и сожжен. Но крепость устояла, и Саладин отправился в Дарум, где сумел уничтожить значительный отряд христиан, посланный иерусалимским королем на помощь Милону де Планси. Затем, прежде чем вернуться в Египет, он двинулся в сторону Рамлы и Аскалона, в то время как другая часть его сирийского войска захватила город Айла, упоминавшийся в древнееврейских книгах как Элат, расположенный на Красном море, в конце дороги, построенной легатом императора Траяна. Этот город процветал еще в эпоху Давида, а позднее входил в римскую провинцию Аравии. Власть над ним позволила трансиорданским франкам взимать существенные таможенные пошлины с огромного количества мусульманских паломников, следовавших в Мекку, а также с купеческих караванов, осуществлявших торговлю между Египтом и Сирией и закупавших товары на Дальнем Востоке, в Индии и в Персии. Кроме того, христиане имели здесь великолепную базу и надеялись укрепить свое господство на Красном море, сосредоточить в Айле все торговые пути, разорвав тем самым связи между Египтом и Аравией. Захват этого порта был нелегким делом, Саладину пришлось построить корабли, составные части которых до берегов Красного моря были доставлены на верблюдах через пустыню и собраны уже на месте.

Вернувшись в Каир, Саладин узнал, что Нур ад-Дин повелел, чтобы впредь имя фатимидского халифа, царствовавшего в Египте, не упоминалось в официальной пятничной молитве, а вместо него произносили имя аббасидского халифа Багдада. Эта необычная реформа, лишающая владыку Египта его авторитета как «наместника Пророка», рисковала оскорбить религиозные убеждения египтян, ведь Фатимиды, потомки Фатимы, дочери Мухаммада, обвиняли Аббасидов, причислявших себя к потомкам дяди Пророка, в том, что они узурпировали верховную религиозную власть. Саладин понял, что нельзя вот так просто изменить доктрину в стране, верной своим традициям. Он ответил Нур ад-Дину, что прежде чем проводить подобную реформу, необходимо подготовить к ней общество. Несмотря на бесспорную разумность довода Саладина, багдадский халиф не проявил должного понимания. Страстно желая распространить свою юрисдикцию на Египет и в свою пользу решить старый семейный спор, он открыто выразил некоторое недоверие Саладину. Халиф поспешил заявить Нур ад-Дину, что власть его представителя в Египте и без того сильна, чтобы с легкостью подавить любые враждебные настроения, тем более что у Саладина, до сих пор показывавшего себя хорошим солдатом и мужественным вождем, наверняка имеется достаточно войск в стратегически важных местах и надежных людей в администрации на случай возможных осложнений. Таким образом халиф дал понять, что желает, чтобы его имя немедленно начали произносить во время пятничной молитвы. Уступив его давлению, Нур ад-Дин отдал Саладину четкий приказ читать в каирских и провинциальных мечетях молитву с именем багдадского халифа. Саладин в данном случае проявил гибкость. Он не стал ничего резко менять, а понемногу подготовил умы, ввел преподавание доктрины Аббасидов в колледжах и школах, назначил кадиев в главные египетские города. Вся эта аббасидская пропаганда была проведена без лишней шумихи. Таким образом, мало-помалу, Саладин совершил настоящую революцию, заставив своих подданных признать духовное главенство багдадского халифа. И в назначенную пятницу, в молитве, произносимой в Большой мечети Каира, имя Аббасида заменило имя Фатимида. А сирийским войскам, размещенным Саладином в тот день на главных перекрестках и рынках столицы, даже не пришлось никого усмирять. С опущенным оружием они наблюдали, как толпа верующих расходится с полным сознанием того, что на все воля Аллаха. В Багдаде это событие было пышно отпраздновано. Нур ад-Дин был назначен султаном, а Саладин получил черные знамена, символы единства и государственного флага Аббасидов (иного и нельзя было ожидать, ведь черное знамя вернет человека на истинный путь), и славный титул «Восстановителя власти повелителя правоверных». И пока правоверные мусульмане радовались этой блестящей победе Аббасидов, последний из фатимидских халифов Каира ал-Адид адДин Аллах, внук Хафиза, весьма кстати умер в своем гареме. Был ли он убит, как свидетельствуют христианские хронисты, братом Саладина и по приказу последнего? Безвольное орудие в руках своих визирей, он умер так же, как и жил, без огласки, без шума, четырнадцатый и последний халиф из династии Фатимидов, славное время которой в Египте уже давно миновало.

В возрасте тридцати пяти лет Саладин занял египетский трон, основав династию Айюбидов. Новая кровь, курдская кровь начала возрождать ислам. Вошедший в историю Саладин продемонстрировал, что он был достоин играть большую роль на мировой сцене, и восточные государства крестоносцев отныне приобрели в его лице хитрого и опасного врага, и больше ни один из этих ничтожных монархов не был способен справиться с возложенной на них исторической миссией. Фатимидская империя, основанная сначала в Северной Африке, закончила свое существование. Аббасиды, находившиеся под влиянием Центральной Азии, торжествовали в Каире, так как они одержали победу над Омейядами, которые чтили в Дамаске традиции и идеалы древней Аравии. Египет, этот «блудный сын», вновь обретал веру, соответствующую учению Пророка. Перейдя под власть Саладина, правителя, признанного Багдадом, Египет перестал жить обособленно и очистился от своих еретических учений, став старшим сыном ислама. До сих пор он оставался изолированным, и по мере того как законный халифат слабел, практически прекратил поддерживать вассальные отношения с Багдадом. С Саладином он вновь становился важнейшей фигурой на политической арене ислама, для которого религиозная позиция того или иного мусульманского государства была необычайно значима. Эта практика высокого идеала, связанная с наследственным правом на престол семьи, родственной Пророку, могла оправдать притязания Аббасидов. Вот почему, как это случилось в Египте при Саладине, богословы, которые изучали сунну, используя научные методы, чтобы высвободить дух Божественного закона, позволили исламу достигнуть в этой стране небывалого расцвета. Учитывая, что не только правила ритуальной жизни, но также и управление государством зиждились на религиозном праве, учитывая также, что юриспруденция должна была отвечать требованиям Божественного закона, хранителями которого были Аббасиды, необходимо было, чтобы этот закон обрел полную ясность. Такова причина, по которой в Египте при Саладине, верном образованию, полученному в Баальбеке, появится столько правоведов и кадиев.

Глава VI

Каир

После длинной вереницы смут и испытаний, которые сопровождали закат династии Фатимидов, после чередования голодных и благополучных периодов, после чиновничьей тирании, после стольких лет неразберихи, недовольства, переворотов, совершенных чиновниками, фаворитами и лицами, занимавшими высокое положение в гареме, после диктатуры евнухов благодетельное правление Саладина положило конец беспорядкам, царившим при бывшей халифской администрации, усмирило умы, способствовало укреплению позиций имущего класса, покровительствовало торговле, принимая самые решительные меры, чтобы очистить столицу, содействовало основанию многочисленных школ. Под мудрым руководством своего нового владыки Египет познал благие результаты политического возрождения и экономического процветания, которые будут запечатлены в его хрониках.

В древней части Каира близ Гелиополиса, где феникс, птица страны пальм, в течение пятисот лет отдавал свой пепел знаменитому городу солнца, символизирующему также утешительные надежды, которые позволяли людям верить, что тот, кто умер, увял, угас, идет навстречу новой жизни, расцвету, огню; в городе с несметным количеством мечетей, поднимающихся к небу сотнями минаретов живым дворцовым чудом, каждый век украшаемым благодаря заветам легендарных халифов, путешественник мог в XII веке нашей эры без труда представить себе величие и жизненную силу этой юной мусульманской цивилизации, расцветшей на земле древних фараонов, в двух шагах от этой великой пирамиды, которая, возможно, хранит в своих недрах вот уже пять тысяч лет тайны будущих времен и послание давно минувших эпох. Каир — чарующее имя, которое и сегодня воплощает чувственность, магию и очарование Востока, имя, звучание которого будит множество воспоминаний, город священный, как и Дамаск, отражал красоту своих дворцов, богатство своих рынков, славу и меч ислама и неторопливую жизнь своих жителей — космополитов, словно роскошно освещенная фреска. Соседствующий с Мемфисом, этот поистине царственный и знаменитый город был почитаем мусульманами всего мира. Поэты, с их восторженным языком и цветистым слогом, которые вызывают у нас улыбку и одновременно дают волю фантазиям, воспели, как и подобало это делать, гул и огни города халифов, неподражаемую красоту его ночей и нильских вод, тайну его барельефов, на которых осы, строят себе жилье, нагло вьют свои гнезда в глубине выбитых священных иероглифов. На Востоке все немного поэты, и простой сапожник из Мосула, посмевший утверждать, чтобы развеять плохое настроение злобного халифа, что Багдад является единственным «Городом радости» и «Матерью мира», был грубо одернут другим поэтом, странствующим, но благородного происхождения, который официально возразил: «Кто не видел Каира, тот слеп, — сказал он, — ибо земля там — золотая пыль. Женщины этого рая, как быстрая река, освежают взор истинно верующего. Нил там подобен рекам, которые текут в царство Аллаха». В одном из рассказов «Тысячи и одной ночи» прекрасная рабыня Шахерезада взволнованно вспоминает далекий город следующими словами: «Какое счастье в том, чтобы дать себя пленить совершенным формам тела своего возлюбленного ценой созерцания Каира? Тот, кто среди других увидел и этот удивительный город, не может больше его забыть, и если вспоминают о ночи, когда Нил, достигая желаемого уровня, орошает землю своими питающими водами, то представляют кубок, полный вина, в руке, которая его проливает, и не думают больше ни о чем другом, кроме как об этом чудесном и несравненном городе. О мудрый Повелитель правоверных, если бы ты был в Каире, вблизи Нила, в то время когда заходящее солнце окутывает город мягким светом, ты пренебрег бы своим троном и рабами, ты позабыл бы Багдад и навсегда остался бы на берегах священной реки». Так говорит Шахерезада, вспоминая Каир, древний египетский Вавилон, где в свое время стояли римские гарнизоны, наблюдавшие за берегами Нила, куда стекались нубийские корабли, везущие богатства Судана. И зачарованные слушатели представляли себе возвышающуюся мечеть Омара, «венец мечетей», одно из самых древних исламских сооружений, построенную на руинах коптской церкви во время арабского завоевания. Саладин отреставрировал ее в 1172 году. Со своими стенами, покрытыми сверкающими красками и позолотой, с тысячью двести девяносто украшенными миниатюрами Коранами, с восемнадцатью тысячами ламп, зажигаемых с приходом ночи, она остается самым красивым памятником религиозного арабского искусства. Верующие всех религий, которые признавали единого Бога, могли собраться там для общей молитвы во время бедствия и добиться, благодаря своему усердию, так необходимого там разлива Нила. Какое удивительное зрелище могло предстать пред взором мусульман, приведенных своими улемами, христиан любой конфессии, евреев, сопровождаемых своими причетниками и раввинами, по-братски собравшихся в большом дворе мечети Амра перед тем, как после положенных омовений обратиться к Всевышнему с общей молитвой в святилище с тремястами шестьюдесятью мраморными колоннами, оставшимися от давно исчезнувших храмов и церквей, увенчанных капителями с коринфскими аканфами, ионическими волютами, кубическими византийскими капителями, капителями эпохи Птолемеев! В глубине мечети, где мягкий полумрак заменяет ослепительный дневной свет, находится михраб, украшенный мозаикой и искусно инкрустированный драгоценными камнями. Он показывает направление на Мекку, великий священный город, сверкающий, подобно драгоценности в песках благословенной Аравии. Мечети, архитектурные истоки, символы духовного возвышения, чистые устремления, выраженные в камне, созданные с таким усердием и терпением, вечные места, куда приходят раствориться в горячей мистической поэзии бесконечные вереницы душ с обращениями, предназначенными для ушей одного лишь Бога. Мечеть Ибн-1\лун построена возле холма, где, по легенде, Бог послал Аврааму ягненка в тот момент, когда он собирался принести в жертву Исаака, чтобы ягненок был заклан вместо него. Она была основана неким ученым, который каждую пятницу посещал больных и умалишенных. Этот щедрый владыка, чувствуя приближающийся конец, попросил своих подданных собраться и помолиться за него: мусульман — по Корану, евреев — по Пятикнижию и Псалтири, христиан — по Евангелию, и построил один из красивейших памятников Каира. И мечеть ИбнТулун напоминает верующим об этом государе, оставившем 17 сыновей и 16 дочерей, и содержавшем в течение своего долгого царствования 10 000 мамлюков, 300 самых породистых лошадей, 24 000 рабов и 10 военных кораблей.

Высокая крепость, которая возвышается над Каиром, была построена Саладином. Сначала он жил во дворце визиря, а дворец халифа отдал своим эмирам, но после падения Фатимидов и восстановления суннитского вероисповедания, гонимого ортодоксальными шиитами, Саладин, опасаясь Каира, его народных мятежей, ненависти лишенных власти чиновников, выбрал лучшее место, откуда можно контролировать город. Новый владыка Египта устроил там свою резиденцию, и Макризи рассказывает, что он выбрал это место потому, что мясо сохранялось здесь свежим два дня и две ночи, тогда как в городе портилось за один день. Построить крепость было поручено евнуху Каракушу. Этот удивительный министр, наполовину сумасшедший, наполовину мудрец, разгрузил бюджет, который ему выделили для расходов, разрушая маленькие пирамиды в Гизе и используя в качестве каменоломни третью по величине пирамиду Микерина. Огромные, прекрасно обработанные блоки, заимствованные в мавзолеях Фараонов, послужили фундаментом для крепости Саладина. Каракуш оставил после себя особую память. Шут, являющийся одним из классических персонажей любого театрального представления, носит имя министра Саладина и кажется достойным этой чести, если верить мусульманским историкам, которые сохранили для нас некоторые высказывания этой выдающейся личности. «Некая вдова, — пишет один из них, — попросила у Каракуша саван, чтобы похоронить своего мужа, тот ей ответил: «Казна, предназначенная для раздачи милостыни, сейчас пуста, приходи через год, ибо тогда, с помощью Аллаха, я смогу дать тебе саван»». Другой, очень известный в эпоху Саладина историк, отнесся к Каракушу более благосклонно. В Каире была совершена крупная кража, весь город пришел в волнение. Каракуш спросил у потерпевших, была ли их улица перекрыта воротами, как было в обычае, они ответили, что да. Тогда он приказал снять с петель и принести ворота, и собрать перед ними всех жителей улочки. После этого он приложил свое ухо к воротам, как будто внимательно выслушал их, и сказал: «Ворота сообщают мне, что человек, который украл деньги, носит на тюрбане перо». Вор невольно поднес руку к своему тюрбану и тем самым выдал себя.

Арабы прозвали новую крепость «Горный замок». К ней вела крутая тропа, окруженная высокими стенами. Гильом Тирский, впечатленный огромными богатствами, красотами и наслаждениями, которые можно было найти в Каире, описал прием, оказанный христианам во дворце Саладина: «Поскольку дом этого владыки обладает сокровищами необыкновенными, подобных которым невозможно найти нигде в мире, мы здесь подробно опишем то, о чем узнали из рассказов христиан, бывавших у этого великого государя, о его роскоши, богатствах и необычайном великолепии. Как только Гуго Кесарийский и рыцарь из ордена тамплиеров Годфруа прибыли в Каир, толпа слуг с обнаженными мечами провела их во дворец Саладина по узким переходам и мрачным залам, охраняемым вооруженными эфиопами. Миновав два поста охраны, они достигли просторных залов, выложенных мрамором различных цветов. Там они увидели портики для увеселительных прогулок, поддерживаемые мраморными колоннами. Их потолки, искусно украшенные резьбой и инкрустированные золотом, сверкали во мраке. Зрелище было столь восхитительным, что христианские князья не могли отвести взгляд и насытиться созерцанием этих произведений, совершенство которых превосходило все то, что они видели ранее. Там были фонтаны, откуда била вода, проходя по золотым и серебряным трубам, птицы с ярким оперением, поющие чарующими голосами. Оттуда разукрашенные евнухи повели христиан в другие залы, которые были еще прекрасней предыдущих. Там было множество различных животных, создать которых могли только кисть художника, воображение поэта и душа, затерянная в лабиринтах ночных сновидений. После многочисленных поворотов и зал, способных задержать даже того, кто очень спешит по своим делам, они, наконец, прибыли в собственно царский дворец, где находилась толпа военачальников и придворные, выделявшиеся роскошью оружия и костюмов, и где сами помещения демонстрировали богатство и несметные сокровища владельца. Когда они были допущены и проведены во внутреннюю часть дворца, визирь оказал своему повелителю подобающее почтение, он бросился два раза на землю, чествуя его и поклоняясь ему в манере, с которой в других странах никто не привык выказывать своего уважения. Когда визирь пал на землю в третий раз и снял меч, висевший у него на шее, занавес, расшитый золотом и крупным жемчугом и затемнявший трон в центре зала, резко раздвинулся и показался халиф. Лицо его было открыто, он сидел на золотом троне в одеждах, превосходивших пышностью королевские». Таков рассказ Гильома Тирского.

Эта большая крепость Каира, построенная Саладином, и сегодня производит неизгладимое впечатление на тех, кто ее посещает, огромным количеством дворов, садов, извилистых коридоров, казарм, дворцов, скалистыми стенами, падающими отвесно, опасными для жизни местами, самыми высокими минаретами в Каире и вырытыми ниже уровня Нила колодцами. Именно под сенью этой громадной крепости в эпоху Саладина, в течение месяца шавваль, перед отъездом паломников в Мекку проходили ярмарки, славящиеся по всему Востоку. Сколько раз Саладин, оставляя свои государственные дела, теплыми восточными вечерами, навеки врезавшимися в память тех, кто имел счастье их наблюдать, должно быть, созерцал с высоты своей цитадели знаменитый Каир. В сумерках, когда город затихал, возможно, он и осознал, увидев вдруг появившийся всполох на каком-нибудь куполе или минарете, что величие славы и могущества более нереально, чем вечерние огни, вспыхивающие на горящем горизонте. Сколько раз паладин ислама склонялся над этим роскошным сказочным городом, наполненном суматохой, светом, разношерстным народом, — Каиром, городом, одного названия которого было достаточно, чтобы привести в восторг жителей Дамаска или Гранады, мечтающих в прохладе своих пропахнувших апельсинами патио об этой жемчужине плодородного Нила. С высоты крепости были видны необъятные просторы: на западе простирались широкая и спокойная поверхность реки и возделанные земли, которые ею орошались, на горизонте на скалистых отрогах ливийской горы просматривались очертания большого числа огромных, таинственных и вечных мавзолеев фараонов. На юге открывался прекрасный вид на возвышенности, покрытые ветряными мельницами, и огромный город мертвых с могильными холмами и гробницами, теснящимися вокруг пышных надгробных памятников халифов. Но пока солнце высоко в небе, великолепная панорама лишена своего очарования. Серый, желтый, коричневый, ослепительный белый, немного зеленого, приглушенного пылью или своей удаленностью, — вот встречающиеся цвета. Но на заре, или, еще лучше, вечером, перед тем как небесное светило исчезнет за последней ливийской горой, небо, наполняя землю своим сиянием, превращает Каир в сказочный город, достойный своих восточных соперников. В это время он весь утопает в пурпуре, воды Нила переливаются золотистым цветом, поля искрятся, а вдали на горизонте выделяются ярко-фиолетовые горы… Таков был Каир.

В эпоху Саладина в этот счастливый город стекались огромные богатства со всего мира. Правитель Цейлона писал каирскому халифу: «Я желаю заключить с вами торговый договор. Я владею громадным количеством драгоценных камней и жемчугов. У меня есть корабли, слоны, муслин, ткани всех видов, сандаловое дерево, корица, все товары, которые вам доставляют бременские купцы. В моем королевстве выращивают деревья, из древесины которых изготавливают древко копий. Даже если вы будете просить у меня по двадцать кораблей в год, я способен их для вас построить. Египтяне могут свободно торговать в моих государствах, ибо посланника, отправленного ко мне владыкой Йемена, чтобы заключить со мной союзный договор, я выпроводил, из любви к Египту. Я обладаю двадцатью семью замками, подвалы которых полны драгоценных камней, что касается мест ловли жемчуга, то они все находятся в моих владениях». В Каир прибыли посланники по поручению китайцев, джонки которых с давних пор служили средством передвижения по Индийскому океану. Тогдашние историки, привыкшие видеть в любом посольстве, приезжающем из неизвестной страны, что-то вроде акта подчинения исламу, находили удовольствие в том, чтобы утверждать, быть может несправедливо, что религия была по крайней мере такой же причиной необычных демаршей некоторых властителей Дальнего Востока, что и коммерческая выгода. «Послы повелителя Катейя, — свидетельствует Макризи, — привезли в Каир письма, адресованные султану. В них прочли, что один факир, путешествовавший по Катейю и проживавший там долгое время, пустил в ход все средства, чтобы отвратить жителей от поклонения восходящему солнцу и обратить их в истинную веру. Государь Катейя услышал об этом, захотел поговорить с ним и, убежденный словами миссионера, стал мусульманином. Как только проповедник умер, правитель отправил в Египет послов, чтобы раздобыть несколько богословских книг и привезти в свою страну ученого, способного обучить его подданных религиозным обрядам ислама. Халиф радушно принял прибывших, приказал обрядить их в почетные одежды и разрешил им выбрать работы, способные наставить их в мусульманской вере самым лучшим образом». Мирская польза от подобных миссий была очень велика для Египта. Древний караванный путь был изборожден длинными вереницами тяжело груженых верблюдов. Подсчитать количество лодок, перевозящих товары, почти не представлялось возможным. В эпоху Саладина на Ниле их было тридцать шесть тысяч и один флорентинец, бывший проездом в Каире, уверял, что в его порту лодок больше, чем в Генуе, Венеции или Анконе. Отрывок из Ибн Хордадбеха рассказывает нам о процветании Египта: «Еврейские купцы, которые говорят по-арабски, персидски, гречески, на французском, испанском и славянском языках привозят с Запада в Каир невольниц, юношей, парчу, бобровые меха, куниц и мечи. Они садятся на корабли в портах франкских государств и плывут в Каир. Там грузят свои товары на верблюдов и отправляются в города на берегу Красного моря, откуда едут в Индию и Китай. Из Китая в Каир они везут мускус, алоэ, камфару». Дороги были тогда настолько безопасными, а остановки в пути так хорошо обустроены, что «женщина могла одна верхом или даже пешком добраться из Каира в Дамаск, не имея с собой ни еды, ни питья». Все эти дороги брали свое начало у каирской крепости. Одна вела на Кус, где два ее ответвления продолжали идти в Асуан и в Нубию, другая связывала столицу с Дамьетой, откуда следовала в Сирию. Все путешественники, которые посещали Каир в эпоху Саладина, были очарованы его богатством. «Я видел там, — пишет Макризи, — столько сокровищ, что если бы я попытался их сосчитать и описать, то в Персии никто бы не поверил моим словам». «В течение двух месяцев, — сообщает нам Ибн Муяссар, — мулы и верблюды перевозили скопившиеся в резиденции Адодаля ценности в халифский дворец». И если сосчитать эти богатства, то от их количества закружится голова: «…восемьсот миллионов золотых монет, семьсот золотых и серебряных блюд… сотни ваз из китайского фарфора, наполненных драгоценными камнями, ссыпанными вперемешку… девяносто тысяч одежд из всех видов парчи и багдадского шелка… ароматические шкафчики, полные коробочек с алоэ, сосудов с мускусом, камфарой… тысячи сундуков с тканями Дабика, льном, тканным в Тиннисе и в Дамьете… двенадцать комнат, до потолка заваленных коврами, гобеленами, диванными подушками из дабикского льна с впряденными шелковыми и золотыми нитями… ларцы, набитые золотыми иракскими слитками… восемьсот юных девушек, из которых пятьдесят самых любимых жили в отдельной комнате… тонны хлопка, льна, воска, железа и дерева… четыре тысячи циновок из плетеной соломы… шестьсот изделий из горного хрусталя… пятьсот упряжей для перевозок. Тысяча тюков с товарами из Йемена и Магриба… семь тысяч седел…»

Даже самые простые жители ни в чем себе не отказывали, употребляя охлажденный шербет. Впрочем, вот один кулинарный рецепт, дошедший до нас благодаря одному летописцу из окружения Саладина. Речь идет о приготовлении пирога: «Для теста берут тридцать фунтов муки самого лучшего качества и добавляют в нее пять с половиной фунтов кунжутного масла, все это перемешивают и делят полученное на две части, одну из которых очень тонко раскатывают и укладывают на большую медную сковороду, сверху нарезают мясо тридцати жареных ягнят, фаршированных толчеными фисташками, перцем, имбирем, корицей, мастиковым деревом, кориандром, анисом, кардамоном, мускатным орехом. Заливают все подслащенной водой, смешанной с мускатом. На ягнят и в промежутке между ними выкладывают двадцать цыплят, столько же молодых курочек и пятьдесят маленьких птичек, одни из которых фаршированы, другие обжарены в вине или лимонном соке, покрывают все небольшим количеством мясного паштета и сладкими приправами, добавляют молодой незрелый сыр. И когда все это приобретает форму купола, сверху поливают розовым маслом и посыпают растертым алое, после чего берут второю половину теста, закрывают им пирог и сажают его в печь». Поистине это было королевское блюдо. Большая же часть жителей Каира, сапожники или поэты, довольствовались вертелом с нанизанным на него ломтиком сала (политым водой из фонтана), купленным на рынке или возле мечети у одного из пятнадцати тысяч уличных кулинаров, которые во весь голос расхваливали достоинства своей кухни, не забывая в то же время по-братски между собой переругиваться. И поскольку цифры придают иногда особый колорит, приведем некоторые из них, чтобы охарактеризовать уровень жизни тех, к кому фортуна оказалась более благосклонна. Секретарь государственной канцелярии Саладина, кади Ал-Фадил, имел годовой доход в 62 500 золотых, не считая прибыль, которую он получал благодаря сотрудничеству с индийскими и нубийскими купцами. Эмир Турунтай, погребальной башней которого можно любоваться и сегодня, оставил своему потомству 10 000 килограммов серебра в слитках и монетах. Дворец Эмира был однажды разграблен солдатней во время мятежа, и население Каира так обогатилось, что в мгновение ока покупательная стоимость золота упала почти на 50 процентов!

В царствование Саладина в Египте началась эпоха расцвета торговли. Даже крестоносцы не стеснялись поддерживать экономические связи с врагами своей веры. «Венецианцы, генуэзцы и пизанцы, — писал Саладин в 1183 году, — доставляют в Египет лучшие западные товары, особенно оружие и военную технику, способные принести пользу исламу и нанести вред христианам». Из этого документа явствует, что состояние войны, в котором находились мусульмане и христиане, вовсе не остановило процесс заключения торговых операций вопреки раздающимся из Багдада упрекам и постановлениям христианских церковных Соборов. Согласно соборным декретам, «всякий, кто посмел бы продать сарацинам мечи, оружие, древесину для строительства флота или уже готовые корабли, или поступить к неверным на службу в качестве капитана судна, или лоцмана, был бы отлучен от Церкви, кроме того, лишен имущества и свободы». Папа строго-настрого запретил любую торговлю с Саладином. Но под напором захлестнувшего его потока протестов он вынужден был пойти на уступки, ограничив запрет на продажу товарами, способными непосредственно усилить военную мощь Египта. И крестоносцы, развивая торговые связи Европы с Египтом, должно быть, извлекли огромную прибыль из священной войны против неверных. Начиная с первой половины XII века, героические поэмы описывали чудеса исламских земель. Европа училась у восточной цивилизации, благодаря ей на Западе появилось много новой продукции. Именно Восток научил наших предков ткать роскошные материи, которые составили богатство Венеции, а позднее и части Франции. У Востока мы переняли искусство создавать бархат, ткани, вышитые золотом или серебром, или материи, легкие как муслин, газ, сандал, тафту. С древних времен Восток славился производством пушистых ковров, европейские мастера изо всех сил старались перенять этот опыт. Если Венеция и научилась отливать стекло и шлифовать зеркала, то этим она обязана знанию технических приемов, применявшихся на базарах Ближнего Востока. Кроме того, у сирийских мастеров Запад научился изготавливать бумагу и даже варить сироп. Последствия этого мирного проникновения оказали длительное воздействие на европейскую торговлю и зарождающуюся промышленность: улучшилось качество производимого сукна, в Европе появилось белье, начало активно развиваться производство предметов роскоши, продукция стала разнообразнее, технология усовершенствовалась. Действительно, экономическая революция потрясла целый континент.

Глава VII

Нур ад-Дин против Саладина

Султан Нур ад-Дин был обеспокоен активностью и личными успехами Саладина. Ему уже донесли, что последний ищет подходящий случай, чтобы освободиться от его опеки, и он поручил присматривать за ним недовольным эмирам, которые состояли на службе у правителя Египта. Он получал доклады о проводимой Саладином политике и подчеркнуто обращался к нему в своих официальных посланиях только как к знатному слуге. Это ясно давало понять Саладину, что он не является носителем власти, а выступает лишь в качестве защитника интересов сирийского ислама в Египте. Потому Саладин не мог действовать по своему усмотрению, а обязан был подчиняться директивам, исходящим из Дамаска. Конечно, Нур ад-Дину самому хотелось править Египтом. Саладина же он был не прочь вернуть к его старым и безвредным занятиям теологией. Однако на тот момент у него было слишком много других забот. Христиане стремительно продвигались к границам его государства, а на Востоке несколько неугомонных мелких князей Месопотамии оспаривали его власть и осмеливались поднимать мятежи.

Христиане после происшествия с Дарумом искали новых союзников. И Амори, иерусалимский король, который только что женился на внучке Андроника Комнина, брата византийского императора, отправился в «хранимый Богом» город. Став его родственником благодаря своему браку, иерусалимский король приехал к тому, кто с высоты своего неприступного трона для всех христиан и неверных казался живым воплощением божества, неподвижным в своем ослепительном одеянии, как святая икона. Грозная личность, повелитель двадцати народов, символ традиционного цезаризма, наместник Бога на земле, самодержец, абсолютный государь, к которому самые известные лица могли приблизиться только с низким поклоном и от воли которого зависело распределение восемнадцати придворных должностей империи, Мануил Комнин все еще царствовал, несмотря на пережитые им измены, победы и поражения, посвящая свое время разработке новой доктрины, носящей следы влияния учения Мухаммада и оргиям в компании своей племянницы Феодоры, отлучая от Церкви тех, кто позволял себе осуждать его правление, и подвергая гонениям прелатов, которые восставали против его действий. Он принял иерусалимского короля согласно обычаям своих предшественников. Гильом Тирский подробно рассказал, что за празднества были устроены в честь Амори, и описал пышную церемонию приема. Среди балов и представлений Амори тем не менее не забыл о цели своего приезда. Он поддержал императора в его намерении вести жестокую войну с Саладином, все возрастающее могущество которого тревожило христиан. Он напомнил ему, что с помощью византийских императоров Господь Бог решил бороться с безбожием народов, чтобы объединить единой верой тех, кто принадлежит к разным племенам. Амори долго рассказывал Мануилу о положении несчастных франкских королевств в Сирии, обреченных из-за разногласий между баронами, великими духовными орденами и королем на гибель, о том, что им угрожают созданием большого мусульманского блока, простирающегося от Евфрата до Ливии, сплоченного и по политическим, и по религиозным соображениям. Иерусалимский король прекрасно понимал, что единение ислама нанесет христианам огромный вред. Он предложил Мануилу Комнину изгнать Саладина из Египта и создать там франкское государство, которое они разделят между собой. Амори, впрочем, не пришлось демонстрировать все свое красноречие, чтобы заставить оценить свои идеи, ибо верный традициям византийской дипломатии Мануил Комнин считал, что обладание долиной Нила выгодно не только из-за ресурсов, которые можно было бы оттуда черпать, но оно позволило бы восточным христианам расширить границы своих фьефов и обогатиться благодаря сокровищам, стекавшимся на базары Каира. И с экономической и с политической точки зрения он мог только приветствовать замыслы своего родственника иерусалимского короля и пообещал ему всяческую поддержку.

Пока Амори вел переговоры с византийским императором и обдумывал свои будущие походы, Нур ад-Дин овладел крепостью Крак де Монреаль, расположенной на берегу Мертвого моря, прямо в сердце Трансиордании, терпеливо освоенной первыми основателями Иерусалимского королевства. Это была ощутимая потеря для трансиорданских христиан, ибо экономические ресурсы этой богатой сеньории приносили им большие доходы. Именно в этой части Моавского плоскогорья выращивали виноград, злаки, оливковые деревья, сахарный тростник. Этот сахар вывозился довольно далеко: на острове Кипр купцы торговали пудрой, которая называлась «сахар из Крака де Монреаль». Эта величественная крепость Монреаль с тремя рядами стен считалась неприступной. Она была построена королем Бодуэном, чтобы наблюдать за восточной границей Иерусалимского королевства, осуществлять таможенный контроль над караванами, следующими по великому пути, названному Дарб ал-Хадж, и защищать от грабительских набегов бедуинов земледельческое население Моава и Идумеи, труд которого способствовал обогащению франкской колонии Трансиордании.

После своего устройства в Монреале Нур ад-Дин пригласил Саладина приехать. Он вызвал его к себе, чтобы договориться о том, как остановить натиск Иерусалимского королевства, чьи мощные крепости растянулись на триста километров. Конечно, у него уже сложился план захвата земель Трансиордании с помощью египетских войск правителя Каира. Итак, Саладин отправился в путь. Знал ли он о тайных замыслах Нур ад-Дина? Это нам не известно. Понимая, сколько сирийских эмиров завидовали его возвышению и жаждали ему навредить, опасаясь быть арестованными и изгнанными из Египта, а также не желая открывать своим сомнительным дамасским друзьям дорогу в долину Нила, он по пути к Нур ад-Дину передумал и вернулся в Каир под предлогом того, что внезапно узнал о заговоре, назревавшем в столице. Нур ад-Дин рассердился, решил лишить Саладина головы и поклялся лично возглавить сирийцев, чтобы схватить мятежника.

Это известие переполошило весь Каир. Приверженцы Саладина засуетились. Недовольные же объединились и приняли все меры, чтобы встретить Нур ад-Дина. Первые говорили о том, что необходимо противостоять намерениям властелина Дамаска с помощью оружия и рассчитывали на командиров гарнизона, в верности которых были уверены. Согласно биографу Саладина, выполнявшего при нем также обязанности секретаря, владыка Египта был единственным, кто не внял этому совету, и ответил жаждущим сражения: «Мы не должны даже помышлять о подобных вещах». Другие арабские историки сообщают, что некоторые из его визирей призывали его не совершать непоправимое. Они пытались объяснить ему, что настоящим владыкой Египта является Нур ад-Дин, и если им придется выбирать между Саладином и Нур ад-Дином, они не будут колебаться! «На что ты рассчитываешь, — говорил ему один из них, — спрашивая у нас, как мы поступим? Неужели ты не знаешь, что Нур ад-Дин пользуется доверием багдадского халифа? Если повелитель правоверных узнает, что мы намерены с мечом защищать твое дело, он тут же заключит союз с христианами, да проклянет их Аллах, и прекратит все войны, чтобы прибыть в Египет, где он, ко всему прочему, найдет немало заговорщиков и среди египтян, и в армии, и в администрации, и среди твоего собственного окружения.

Я советую тебе действовать следующим образом, чтобы не навлечь на себя его гнев: ты без промедления должен послать к Нур ад-Дину гонца со следующими словами: «До меня дошли слухи, что вы намерены прибыть сюда с целью лишить Египет моей опеки. Для чего все это? Пусть мой повелитель пошлет за мной скорее стража, чтобы тот привел меня с петлей на шее, он не встретит с моей стороны никакого сопротивления4*». Этот разговор, дословно переданный арабским автором Ибн ал-Асиром в его «Истории атабегов», казалось, убедил Саладина в бесполезности братоубийственной войны, которую не поддержит ни общество, ни его войска, способные продаться за более высокую цену, ни его осторожные министры, готовые бросить его при первой же возможности. Он был один. Еще не пришло то время, когда он мог вести себя непримиримо. Он был слишком умен, чтобы считать, будто его положение в Каире было отныне прочным. Все же он захотел показать, что он еще владыка. Он избавился от тех эмиров, которые коротали свое свободное время, плетя против него интриги, отправив их в удаленные гарнизоны, где свирепствовала малярия. Своему племяннику и нескольким сирийцам он поручил завоевать королевство Барка и обследовать часть средиземноморского побережья. Своего брата он снарядил для захвата богатой Нубии. Последний покрыл себя славой, овладел важными крепостями, взял контрибуцию, переплыл Красное море и основал в Йемене айюбидскую династию. Но дни Саладина, казалось, были сочтены, ибо Нур ад-Дин призвал в Монреаль большое месопотамское войско и, не желая больше откладывать свою встречу с Саладином, стремительно двинулся к сказочно богатому Египту. Но в тот момент, когда он пересекал границу древней империи фараонов в среду 15 мая 1173 года, он умер от осложнения после обычной ангины.

На дамасский трон взошел одиннадцатилетний сын Нур ад-Дина ал-Малик ас-Салих Исмаил.

Будет не лишним остановиться здесь на характере Нур ад-Дина, который был храбрым солдатом, мудрым правителем, неоднократно побеждавшим франков в сражениях. Для начала следует обратиться к известному арабскому писателю Ибн ал-Асиру, который написал о нем следующее: «Я старательно изучил жизненный путь властителей прошлого, но, начиная с законных халифов и Омара бен Абд ал-Азиза, я не нашел среди них никого, чья жизнь была бы более незапятнанной, а любовь к справедливости более пылкой. Благочестивый мусульманин, глубоко убежденный в величии и истинности миссии Пророка, он старался в точности следовать как в частной жизни, так и исполняя свои государственные функции, многочисленным предписаниям Корана и Сунны о поведении верующих. Большие средства, добытые в результате военных походов, он жертвовал на благотворительность и на общественно значимые работы. Все крупные сирийские города — Дамаск, Хомс, Хама, Алеппо, Баальбек — обрели благодаря ему новые укрепления. Повсюду под его руководством возводились мечети, школы, караван-сараи. Ученые также пользовались его покровительством. Но главное, к чему он стремился, — выгнать христиан из Сирии и Палестины, и он точно следовал намеченной цели». Нур ад-Дин, младший из сыновей Зенги, самого выдающегося эмира славной эпохи Сельджуков, которого христиане прозвали «Кровавым», с первых своих шагов на государственном поприще показал, что он не забыл уроки своего отца, учившего его править людьми и ненавидеть христиан. Юноша, который еще с ранних лет подвергся тяжелым испытаниям, оставил своего старшего брата спокойно править в отцовской вотчине в Мосуле, предпочитая перебраться в Алеппо, чтобы быть ближе к границам врагов своей религии. Он умело распоряжался доходами казны, что особенно ценили его современники. Он с недоверием относился к баснословному богатству, к купающимся в золоте эмирам, к слишком угодливым чиновникам. Он подарил Дамаску Дар ал-Адл, который и в девятнадцатом веке служил резиденцией турецких правителей, госпиталь Маристан. Он целиком за свой счет отреставрировал алеппскую мечеть. Именно он создал в Сирии первый верховный суд, который стал апелляционным и выносил приговор последней инстанции, причем судьи не принимали во внимание ни знатность, ни общественное положение просителей. Иногда он присутствовал на судебных заседаниях, обеспечивая своим авторитетом справедливость и олицетворяя законную власть, далекую от взяточничества и потворства преступникам. Он приказал, чтобы военные контрибуции целиком поступали в государственную казну, а не распределялись, как это было раньше, между командирами и эмирами, которые считали это своей привилегией. Он любил повторять своему изумленному окружению, что он только счетовод имущества мусульман и что он не позволит использовать его в других целях, кроме как на благо последних. Подобные речи были в новинку при дворе сиятельных эмиров, удивленных такой суровостью нравов и мало склонных их разделять. Нур ад-Дин не искал ни богатства, ни славы. Он жил просто, стараясь быть столь же щедрым, сколь и бережливым. Он ввел обычай, весьма странный для той эпохи. Чтобы как можно быстрее получать почту, отдавать распоряжения своим военачальникам, находящимся в походе, узнавать о передвижениях врага, он первый использовал почтовых голубей. Благодаря этому нововведению он неоднократно застигал христиан врасплох и разбивал их в пух и прах прежде, чем они успевали понять, используя какое колдовство, Нур ад-Дин так быстро узнавал об их перемещениях. Но одним из самых выдающихся деятелей ислама Нур ад-Дина делало его упорство в борьбе с франкскими поселениями в Сирии. Всю свою жизнь он посвятил борьбе с врагами своей веры. Ненависть, которую он испытывал к восточным христианам, была не политической — то было настоящее религиозное исступление. Он с пылом вел священную войну. Гильом Тирский, который жил в эту эпоху, не ошибся, когда сказал: «Нур ад-Дин — жесточайший враг христиан». И дело было не в различном происхождении, не в отвоевании арабских земель и оспаривании границ, речь шла о духовных интересах ислама. В руках Нур ад-Дина были все средства, чтобы внушить почтение к своей политике. Его войска были безоговорочно верны, поскольку состояли из мамлюков, рабов или вольноотпущенников, которые были связаны со своим господином правовыми узами, с другой стороны, ученые мужи и суфии, обязанные вести религиозную пропаганду, прославлявшую владыку, полностью поддерживали своего повелителя. Он сумел объединить большую часть сирийских мусульман ради общего дела, которому он служил с таким постоянством. Вот почему его называли великим, а его власть простиралась «от Нубии до ворот Хамадана». Вот почему правоверные произносили его имя в своих молитвах в Мекке и Медине. «Нур ад-Дин продолжил дело своего отца, — пишет Рене Груссе, — так же, как Людовик Святой продолжил дело Филиппа-Августа. Политик и завоеватель уступает место святому. Очевидно, что Нур ад-Дин ни в чем не отступил, впрочем, как и Людовик IX от военной традиции своих предков. Напротив, всю свою жизнь он проводит в священной войне. И как раз в войне за веру заключался весь смысл его существования». Он посвящает себя ей с настойчивым усердием дервиша. Он тоже святой король. Став владыкой мусульманской Сирии, он ведет в своих дворцах в Алеппо и Дамаске на удивление простую жизнь, которая в часы религиозного подъема во время джихада становится почти что жизнью аскета, умерщвлявшего плоть постами и сгоравшего в исступленных молитвах. Родственники могли бы высечь на его могиле следующие слова, произнесенные перед смертью соратником Пророка: «Будь желанной гостьей, о смерть, будь дорогой подругой, которая приходит ко мне в бедности и в молитве. О мой Бог, Ты это знаешь, я всегда боялся Тебя, но сегодня я горячо уповаю на Тебя. Я не любил тот мир и не желал себе долгой жизни для того, чтобы рыть каналы и сажать деревья, но я хотел испытывать жажду в полуденный зной и слушать мусульманских богословов на собраниях с пением зикра».

Мусульмане чтят его память, и сегодня в священной литературе он изображается в числе святых и занимает вместе с Саладином одно из самых высоких мест в их иерархии. Его могилу в столь любимом им Дамаске и Медресе ал-Нурия ежегодно посещают тысячи правоверных.

Смерть Нур ад-Дина приятно удивила Саладина. Она была для него как нельзя более кстати. Он чувствовал, что назревает серьезный внутренний кризис. Не следует забывать, что упоминание имени аббасидского багдадского халифа в пятничной молитве было введено беспрепятственно. Жители столицы, конечно, роптали, но вид курдских войск Саладина, выведенных на рынки, заставил их воздержаться от откровенно враждебных выступлений. Однако провинция лишь внешне уступила духовному давлению Багдада. Большинство египтян тайно остались верны доктрине своих бывших правителей Фатимидов. Сын ал-Адида, законный наследник этой династии, был все еще жив. Один поэт из Йемена[3] с помощью своего секретаря[4], нескольких суданских военных, готовых рискнуть своей головой, и бывших слуг халифского дворца, не слишком разборчивых, к тому же лишенных своих должностей, задумал возвести сына ал-Адида на трон его отцов. Он сформировал повстанческое правительство, которое должно было в установленный день взять власть в свои руки. Один из заговорщиков отправился к христианам, чтобы заручиться их поддержкой, посулив им лучшие земли и значительные доходы. В Иерусалиме король Амори заключил с мятежными египтянами договор и послал в Каир человека из своего окружения, якобы для того, чтобы приветствовать Саладина, но на самом деле следить за развитием этого заговора. Но Саладин был предупрежден своей полицией о том, что против него замышляется, и начал беспощадные репрессии. Все те, кто так или иначе был связан с семьей ал-Адида, были убиты, вожди мятежного движения и те, кто позволили себя скомпрометировать, — повешены. Чтобы не попасть под подозрение, вельможи, которые поклялись погубить Саладина, поспешили в мечети молиться за багдадских Аббасидов, оставив йеменского поэта и его планы восстановления на троне Фатимидов. Но порядок установился ненадолго. Вспыхнув однажды, огонь разгорелся с новой силой. 7 сентября 1174 года, шесть месяцев спустя после раскрытия первого заговора, фатимидский военачальник[5] набрал чернокожих воинов, собрал их в Асуане и пообещал им разграбление Каира и голову Саладина. Он сместил правителей городов Верхнего Египта, пополнил свою армию недовольными и дезертирами, оставившими свои военные посты ради возможности пограбить рынки столицы. Он разрушил Фиваиду, овладев Кусом, известным как Фивы. На этот раз Саладину угрожала не просто банда бунтовщиков, а талантливый полководец, командующий выносливым и воодушевленным войском. Не желая покидать Каир в такое тяжелое время, Саладин отправил своего брата[6] восстановить свою власть во взбунтовавшейся провинции. Последний отправился в сопровождении эмиров, которых Саладин привлек на свою сторону, щедро раздавая богатства и доходные должности. Он умышленно выбрал тех из них, которые на себе испытали все удовольствия столичной жизни и не были согласны все потерять по вине племенного вождя и его чернокожих воинов. Мамлюкам его брата удалось захватить мятежников врасплох. Фатимидский военачальник был схвачен и казнен, а его голову отвезли в Каир. Три тысячи человек были распяты на кресте. Все население Каира было приглашено насладиться этим кровавым зрелищем. Неудачи, постигшие эти заговоры, не должны позволить нам недооценить их значение. Восставшие привели в движение всю страну. Они обратились за помощью к христианам, привыкшим с некоторых пор к такому повороту событий. Они написали главе сирийской секты ассассинов, знаменитому Синану, пытаясь доказать ему, что доктрина Фатимидов близка к его собственной и что между ними нет расхождений, способных вызывать раскол или запретить принимать помощь друг друга. Они попросили его выбрать добровольца, который уничтожит Саладина, используя измену его собственного окружения, или завлечет его в западню[7].

Саладин получил возможность творить великие дела. Смерть Нур ад-Дина успокоила его, со стороны Дамаска ему больше ничего не угрожало. Багдадский халиф, склонный, как мы знаем, к частой смене своих политических пристрастий и поддерживавший Нур ад-Дина против Саладина, не жаждал осложнять ситуацию. Порядок в Египте был восстановлен, виновные наказаны. Последние Фатимиды исчезли, их род угас. Политические позиции Саладина упрочились, и он мог не бояться за будущее своей династии. Как только в Каире воцарилось спокойствие, он принялся за административное переустройство Египта, в стране наступил период экономического и духовного возрождения. Из университета Ал-Азхар в огромном количестве выходят поэты, грамматисты, врачи, комментаторы Корана. Расцветает религиозная жизнь. Саладин основал школы для трех главных исламских обрядов. В этих заведениях изучались: фикх — наука о религиозном законе, суфизм, аскетическая строгость которого позволяет его сторонникам, для кого само существование является грехом, целиком погрузиться в созерцание Бога, ашаризм, в котором идея своевременности включена в восприятие Бога. Саладин окружил себя умными, активными советниками, способными воплотить в жизнь его реформы, касающиеся его гражданской и военной администрации. Одним из них был его визирь ал-Фадил, уроженец Аскалона, игравший видную роль в айюбидской администрации Египта. Будучи замеченным благодаря изяществу и лаконичности своих докладов, он был вызван в Каир и начал руководить Диваном. Когда Саладин пришел к власти, ал-Фадил стал его правой рукой и реорганизовал финансовые службы, флот и армию. Он составил официальный бюллетень [мутаджаддидат], где можно найти не только точные записи о его реформах, но также и отчеты, рассказывающие о наиболее важных событиях, происходивших в Египте во время царствования Саладина. Это был, пишет Маймонид, живший в ту пору в Каире, «человек невообразимой энергии, который мог во время аудиенции одновременно сам писать письмо и диктовать тут же два других». Известный как в Египте, так и за его пределами, он не скупился на благие дела и использовал свое положение, чтобы помочь тем, кто находился в затруднительном положении, он воспитывал сирот, приумножал число ученых. Он пользовался полным доверием Саладина, который, зная о страсти своего преданного советника к редким книгам, подарил ему знаменитую библиотеку фатимидских халифов.

Таким образом, под руководством основателя династии Айюбидов, Египет вступил в период яркого интеллектуального и религиозного расцвета, всеобщее спокойствие благоприятствовало работе ученых, свободно развивались искусства, оживление торговли принесло египтянам изобилие самой разной продукции и богатство. Вслед за социальными волнениями, голодом, анархией, гонениями и расхищениями, которые подрывали основы египетского государства, в царствование бездарного фатимидского халифа ал-Адида наступил период процветания.

Глава VIII

Завоевание Сирии

Узнав о смерти Нур ад-Дина, Амори, иерусалимский король, решил атаковать неверных, столь неожиданно лишившихся одного из своих самых доблестных военачальников. Весной 1174 года он осадил Баниас, находящийся на пути из Дамаска в Тир, который в начале XII века защищал подступы к франкской Галилеи. Он не смог проникнуть в крепость, которую защищал турецкий гарнизон, возглавляемый женщиной, назначенной туда дамасским эмиром Ибн ал-Мукаддамом. Последний, зная о любви Амори к деньгам и всевозможным сделкам, поспешил к христианскому войску и предложил иерусалимскому королю снять осаду с Баниаса. Взамен он по-королевски вознаградил его, чтобы компенсировать его военные расходы, и освободил из плена несколько тысяч христиан, томившихся в холодных дамасских тюрьмах, дав им возможность вернуться на свои земли. Так как согласие между обоими было достигнуто, Амори отступил и учтиво принял деньги. После заключения не слишком почетного перемирия с сирийскими мусульманами он вернулся в Иерусалим, чтобы разрешить противоречия, возникшие между Синаном, шейхом ассассинов или исмаилитов, неспокойный нрав которого нам уже известен, и великим магистром ордена тамплиеров. Действительно, шейх Синан, снабдивший свою секту наводящим ужас террористическим аппаратом, сообщил Амори, что его верующие не желают ничего другого, кроме как принять христианство и отречься от ислама, но с условием, что они не будут больше платить две тысячи золотых экю, которые они отдавали тамплиерам из Тортосы на основании старого договора о добрососедских отношениях. Амори, нисколько не сомневаясь в искренности подобных намерений, сообщил обо всем тамплиерам, предложив даже, чтобы те не теряли своего дохода в две тысячи экю, возместить им убытки из своих собственных средств. Урегулировав, таким образом проблему, он отправил посла исмаилитов передать старому шейху положительный ответ. Но тамплиеры по неизвестным причинам подослали к гонцу и охранявшему его христианскому офицеру возле Триполи убийцу. Это необъяснимое преступление вызывало негодование как мусульман, так и христиан. Оскорбленный король потребовал повесить виновного. Тамплиеры отказались его выдать, пообещав отправить его в Рим, чтобы он смог добиться там отпущения грехов за свое деяние, и добавив также, что монахи их ордена ответственны за свое поведение только перед Богом и святым папой. Амори настоял на своем. Он выехал в Сидон, где в то время находилась резиденция великого магистра и его капитула, взял ее штурмом и пленил Готье дю Мениля, виновника или, иначе говоря, вдохновителя преступления. Такое проявление королевской власти было плохо встречено тамплиерами, госпитальерами и другими орденами, которые не желали лишиться своих привилегий и стремились быть единственными хозяевами на территориях, подлежащих их юрисдикции. Спор зашел так далеко, что восточные латинские государства разделились, нисколько не задумываясь о пагубных последствиях их несвоевременного раскола. И как раз в этот тяжелый момент, 11 июля 1174 года, Амори умер от дизентерии, которую подхватил во время осады Баниаса. Конечно, после себя он оставил немного запутанную внутреннюю ситуацию, но необходимо признать, что его внешнеполитические взгляды были достаточно смелыми. Лучшие умы в мусульманском мире всегда проявляли к нему внимание. В предыдущей главе мы рассказывали, что он поддержал враждебных Саладину египетских Фатимидов. Сирийские исмаилиты симпатизировали ему, видя, как он поступил в деле с тамплиерами. В Баниасе Амори заключил перемирие с дамасским султаном; наконец, он убедил византийского императора в необходимости завоевать Египет и создать там франкское королевство. Безусловно, игра была трудной, но весьма вероятно, что если бы он прожил дольше, Саладин нашел бы в нем игрока, способного приостановить его успешное наступление, и, что было главным для христианства, не пустить его в Сирию.

Один ребенок, сын Нур ад-Дина, правил в королевстве дамасских султанов, другой ребенок, Бодуэн IV, сын Амори от первого брака с Агнессой, дочерью Жослена де Куртене, взошел на трон Иерусалима. В возрасте девяти лет Бодуэн заболел проказой. Его короткое и несчастливое царствование (он умер в двадцать четыре года) должно было стать долгой агонией, жалким воплощением королевского достоинства. Всю свою жизнь этот слабый, больной проказой король оставался рабом своего христианского долга, в трагическую эпоху в истории латинских государств Сирии. То был удивительный человек! Пыл, который заставлял его забывать о телесных страданиях, вселял веру в его окружение. Этот юный иерусалимский король, этот ребенок, терзаемый болезнью, разлагавшей его заживо, был поистине легендарным героем. Какой, должно быть, могучей волей он обладал, если, не в силах более оставаться в седле, следил за ходом битв, которые он давал Саладину, лежа в постели. Даже умирая, он смог повести своих рыцарей в бой, неотступно преследуя врагов своей веры, так же как его самого преследовала смерть.

[3] Умара ибн Абул Хасан. — Примеч. авт.

[4] Кади ал-Авурис. — Примеч. авт.

[5] Канз Бану ал-Давла могущественного племени ал-Канз. — Примеч. авт.

[6] Ал-Малик ал-Адил. — Примеч. авт.

[7] Ассассины нападали на Саладина дважды: в январе 1175 года и 25 мая 1176 года. Первая попытка была сорвана, но второй раз Саладина спасло только чудо. — Примеч. авт.