Саладин, благородный герой ислама: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От редактора

Франция славится своими биографами. Впрочем, даже если француз рассказывает о сражении или об устройстве крепостного рва, он все равно старается усмотреть в деянии человеческого коллектива волю сильной личности, сплотившей этот коллектив. События истории не имеют во французском изложении абстрактного характера. Они непременно направляются либо Богом, либо гением героя-полководца. Поскольку же история делается личностью, то прежде всего нужно изучить саму эту личность, а потом уже обращаться к движению подвластной ей массы. Таков обычный ход французского исторического повествования. В России тоже любят писать о выдающихся людях. Но для чего нужно изучать личность? На этот вопрос французские и российские повествователи отвечают по-разному. Французская биография рассматривает личность как объект для подражания. Человека славят как героя, именно его считают истинной причиной происходивших в обществе великих событий. Ошибки великого человека признают ничтожными в сравнении с его успехами и достижениями, которые превозносятся до небес. И акцент делается главным образом на знаменитости человека, т. е. на его прижизненной известности. Российская биография, напротив, интересуется людьми замечательными. Они могут быть и скромными по виду, и совершенно неизвестными при жизни. Не остается ни их вещей, ни рукописей, ни даже их портретов. Но их достижения и нравственный урок их жизни чрезвычайно важны для потомства, поэтому они интересны биографу. Замечательность здесь не тождественна известности, она служит эквивалентом значительности этих людей с точки зрения высшего смысла бытия.

Биография Саладина, которую вы держите в руках, сочетает в себе лучшие черты французского и российского взгляда на человеческую личность. Здесь можно найти и строгое документальное описание исторических событий, и восторженное отношение к герою повествования, и напряженные религиозно-философские размышления об уроках жизни Саладина. Автор биографии — беллетрист Альбер Шамдор — был очень известен в Европе в 50-х годах прошлого века. Его книги о египетской Книге Мертвых, об археологии Пальмиры и Вавилона, о жизни Екатерины Сиенской многократно издавались во Франции, а некоторые из них даже были переведены на немецкий язык. А. Шамдор читал на многих европейских языках, прекрасно знал переводы источников, консультировался с учеными, выезжал на места раскопок. Поэтому его книги благожелательно встречались специалистами и с интересом читались теми, для кого были предназначены, — широкими слоями образованного населения, желающего пополнить запас своих гуманитарных знаний. Однако, в книге о Саладине А. Шамдор преследовал еще одну цель, о которой не мог говорить прямо, но которая угадывается из всего повествования. Он показал нравственное превосходство мусульманского завоевателя над своими противниками — крестоносцами средневековой Европы. Но частный случай Саладина помогает выявить и более общую мысль автора: что такое идеальный мусульманин и каковы идеальные христиане. Таким образом, книга А. Шамдора вводит нас в проблематику противостояния двух пограничных конфессиональных культур, весьма актуальную и по сей день.

Нужно сразу сказать, что автора биографии Саладина нельзя заподозрить в симпатии к исламу. На многих страницах своей книги он называет мусульман «неверными», а самого Аллаха — «проклятым богом мусульман» (эти эпитеты удалены из русского издания книги). Так что его католические симпатии вполне очевидны. Но несмотря на неприятие ислама, он испытывает чувство досады за своих предков, средневековых католиков-христиан, поведение и образ жизни которых находились в вопиющем противоречии с христианским идеалом святости и всепрощения. Именно этот нерв досады и стыда превращает биографию жестокого завоевателя в утонченное психологическое наблюдение над духовным развитием человека в исламе. Впрочем, разве Шамдор первым почувствовал это духовное превосходство Саладина? Его книга начинается с эпиграфа из «Божественной комедии» Данте: «Поодаль я заметил Саладина…» (перев. М. Лозинского). Данте помещает жестокого убийцу крестоносцев не в тот страшный круг ада, где вместе с остальными смутьянами и бунтовщиками томится пророк Мухаммад, а в самый первый круг некрещеных младенцев, добродетельных нехристиан и безвинных античных мудрецов, которым не повезло родиться до Христа. Саладин существует в одной компании с Сократом, Платоном, Эвклидом, Птолемеем, Авиценной и Аверроэсом (хотя и находится несколько поодаль от них). Обитатели первого круга не знают страданий, но лишены надежды на светлую будущую жизнь:

(Ад, песнь IV, 25–42)

Вергилий, ведущий поэта по первому кругу Ада, сообщает ему, что все его обитатели безгрешны. В отношении Саладина такое заявление более чем удивительно. Христианский католический писатель, живущий на землях, недавно освобожденных от власти мусульман, заявляет о безгрешности самого успешного и жестокого мусульманского полководца и помещает его в один ряд с умершими младенцами и мудрецами древности. Для такого отношения нужно было иметь большие нравственные резоны. И предпочтения Данте становятся понятны нам при чтении книги А. Шамдора.

Убежденный суннит, воспитанный суфийскими учителями, курд по рождению, мусульманин по воспитанию и гражданин мира по самоощущению, Саладин сочетал в себе множество характерных черт, но все эти черты были доведены в его личности до совершенства. Как суннит, он обосновывал любое свое решение истиной Корана и Сунны, почитал багдадского халифа, выполнял все заповеди ислама и хотел совершить паломничество в Мекку. Как суфий, он отвергал роскошь и богатство, стремился к духовному единению с Богом, постоянно пополнял запас своих знаний, предпочитал приятную беседу вину и удовольствиям гарема. Как курд, он обессмертил своего отца Айюба созданием династии, названной в его честь Айюбидами. Как гражданин мира, он был любопытен ко всему новому и уважительно относился к государям соседних стран. Помимо перечисленных выше типических черт, была у Саладина еще одна индивидуальная черта — а именно, деликатность в отношениях с людьми. Благодаря своей деликатности он и попал в первый безболезненный круг Дантова ада.

В книге А. Шамдора есть несколько поразительных свидетельств порядочности и обходительности Саладина. Эти свойства суфия-полководца становятся еще заметнее на фоне вероломства и бессмысленной жестокости его христианских оппонентов. После захвата Иерусалима Саладин разрешает христианам, желающим удалиться в Европу, беспрепятственно выйти из города и погрузиться на генуэзские корабли. Но генуэзские моряки отказываются брать несчастных на суда, потому что беженцы не могут оплатить свой вынужденный переезд. В этой безысходной ситуации Саладин наделяет беженцев-христиан деньгами и оплачивает их путешествие из своей казны. А вот второй пример. Когда короли крестоносцев Ричард Львиное Сердце и Филипп-Август при штурме Акра заболели лихорадкой, то Саладин каждый день присылал им куриц и охлажденные шербеты, и не вел войну, пока те не поправились. Как же ответил на такое благородство души Ричард? Когда город был захвачен, он приказал донага раздеть и истребить три тысячи безоружных мусульман, а тела их бросить в колодцы. И все это происходило на глазах побежденного Саладина. Еще одно свидетельство современников. Некий Рено Сидонский решил провести Саладина. Он хорошо знал арабский язык и был сведущ в толковании Корана. Поэтому он приходил к Саладину и проводил с ним время в богословских диспутах о рае и аде. Так он вошел в доверие к полководцу и даже изъявил желание отдать ему свой замок без боя. Пока шли беседы, христиане укрепляли стены замка. Саладин догадывался, что Рено обманывает его, но он не мог нарушить законы гостеприимства и беспричинно казнить обманщика. К тому же он очень дорожил обществом своего образованного собеседника. Поэтому с головы Рено не упал ни один волос. Более того: заключая мирный договор с королями франков, Саладин подарил Рено половину земель Сидона. Совершенно иная судьба ждала другого знаменитого рыцаря Рено де Шатильона. Этот авантюрист захотел дойти до Медины, вырыть Мухаммада из земли и перевезти его тело в свои владения, чтобы обогащаться за счет платы, взимаемой с мусульманских паломников. Захватив предприимчивого рыцаря в плен, Саладин подробно перечислил все его преступления против веры и несостоявШийся новый грех и на глазах у остальных высокородных пленников лишил его жизни.

О чем говорят эти поступки Саладина? Во-первых, о порядочности, которую тут нужно понимать в первом и буквальном смысле как соотношение своего поведения с законом и порядком. Саладин порядочен, поскольку уже в Коране содержатся правила ведения священной войны, раздела добычи и отношений с пленными. Будучи идеальным суннитом, Саладин эти правила соблюдает. Ислам учит человека порядочности, и хотя не все являются примерными учениками, но основы благородного поведения заложены в каждом человеке мусульманской культуры. Во-вторых, Саладин деликатен в отношении своих врагов. Это качество А. Шамдор как истый француз называет галантностью, и даже пишет, что в религии Саладин прежде всего ценил то, что предрасполагает к галантному поведению. Но «галантность» Саладина вызвана не заботой о соблюдении норм придворного этикета, не страхом перед личностью монарха (каковым являлся для него багдадский халиф). Нет, его деликатность обусловлена его горячей верой и заботой о спасении души. Он ведет честный бой, бой по законам ислама, но внутри себя не держит зла на своих врагов. Он помогает ослабевшим врагам подняться, ждет, когда те наберутся сил, и только затем продолжает войну. Всякое отклонение от такого поведения он считает греховным путем, недостойным мусульманина, и тем самым раскрывает не только богатство своей души, но и основу человеческого общежития в исламе. Таким образом, деликатность Саладина имеет истоки в его порядочности и непосредственным образом связана с бытием праведного человека согласно учению Корана.

Для Саладина нет ничего, что нельзя разрешить в рамках высшего Закона. Но именно эти рамки сковывают его экспансию. Отвоевывая у христиан мусульманские земли, он только восстанавливает справедливость, но при этом не стремится захватить новые территории, находящиеся под властью христиан. Убивая Рено де Шатильона и милуя Рено Сидонского, он точно так же осуществляет акт справедливости, в первом случае наказывая рыцаря за его глумление над основами веры, а во втором — милуя очаровательного обманщика за его уважение и интерес к исламу. Все, что делает Саладин, есть чистый ислам без примеси низкой корысти или бессмысленной жестокости. Аналогичным образом ведут себя и восточные христиане, живущие на землях Сирии и Палестины. Они тоже подчиняются Закону, соблюдают договора и живут в мире с мусульманами. Но совершенно иное — крестоносцы-франки. Это невежественные авантюристы, грубые, вероломные и жестокие, которые ищут приключений на Святой Земле. Они не следуют Закону, потому что не знают его (за них все знает папа и ведущие их пастыри). Они не отличаются утонченностью манер, потому что всю жизнь проводят в походах и не читают книг. Они способны на самый гнусный разврат, на самые дерзкие, оскорбительные выходки. Они не знают пути, которым идут, они больны видениями, которые еще больше распаляют их фанатизм.

Ислам эпохи Саладина — это уже старая, высокоразвитая культура со своими традициями, цитатами и литературными контекстами. У франков нет ничего, кроме желания денег, власти и славы. Но в этом и их сила. Они идут в неведомое, стремятся к новому и готовы не возвращаться назад, потому что мир позади не имеет для них большой цены. Их путешествие — большая прогулка в инобытие, может быть, даже в некое преддверие будущего рая. Такова цивилизация западных христиан. Ведомые авантюрным духом, они не хотят возвращаться домой. В дальнем походе заканчивается их война и начинается другая жизнь. Воины влюбляются, обзаводятся семьями, затем часть из них навеки поселяется в обетованной стране, а другая часть привозит семьи в родовой замок. У мусульман рыцари Европы в конце концов научаются благородству, а деликатность восточного человека превращается у них в этикет. С этими новыми качествами они вступают в новые крестовые походы. Ислам отступает перед их слепым натиском и желанием иного, потому что воин ислама не может пойти «туда не знаю куда». Он хотел бы заключить весь мир в рамки разумных и понятных законов. Мусульманин выполняет предписанное, изучает представимое и ждет обещанного. Не потому ли, благородный и строгий, он проигрывает битву за будущее вероломному и хаотичному католику, который сам не знает, чего пожелает его левая нога?

Книга А. Шамдора провоцирует читателя на самостоятельные размышления об идеалах ислама и христианства. Чтобы понять мусульманина и добиться его расположения, следует говорить на понятном ему языке Закона, цитируя Коран, сунну и благочестивые стихи. Чтобы понять европейского христианина, нужно всей душой устремиться в мир его фантазии о прекрасном будущем и последовать за ним в неизведанные дали — будь то дали познания или искусства. Продолжить эти размышления о дилемме закона и благодати мы предоставляем тому, кто держит книгу о Саладине в своих руках.

В. В. Емельянов

Глава I

Великие потрясения мусульманского мира накануне крестовых походов

В VII и VIII веках христианской эры бурный рост ислама потряс Старый Свет, и арабский мир пережил блистательный период территориальной и религиозной экспансии, сильного влияния в области наук и искусств. Это был золотой век арабской истории, непрерывный праздник. Мечта современных социалистов находиться на содержании у государства была реализована. Погрозив Европе, исламский мир успокоился. И скоро в огромной мусульманской массе, внезапно появившейся в мировой истории в критический момент для Запада, потрясенной сарацинским и славянским нашествиями, династическими соперничествами и византийским кризисом IX века, среди фанатиков — приверженцев ста четырнадцати сур Корана — кратких и непонятных, которые могли быть по-разному истолкованы, — не замедлили появиться очаги волнения, вызывавшие беспокойство европейцев. Пророк сказал: «Разнообразие взглядов есть милосердие Аллаха». Это изречение могло не смущать самых строгих мусульман, и оно объясняет нам, если не прельщаться мнимым величием ислама, разнообразие ортодоксальных учений, их разветвление, их соперничество во имя привлечения к себе сторонников. Последствия глубокой нестабильности духовных сил ислама должны были неизбежно нарушить временное единство мусульманского мира, который никогда не имел — подчеркиваем — ни имперской традиции, ни аристократии, ни элит, без которых не может быть и речи о том, чтобы инспирировать и поддерживать государственную политику. Острые догматические споры подвергли опасности существование центральной власти, законность которой оспаривали по всякому поводу. Халифы, наместники Пророка, конечно, очень не хотели лишиться своей власти в пользу реформистских сект, находящихся беспрерывно в состоянии открытого мятежа против них. Вот почему они прибегали к помощи иностранцев, чтобы сохранить свою власть, защитить свои дворцы и гаремы, подавить народные мятежи, старательно поддерживаемые духовенством. Находясь под угрозой, они заменили турецкими наемниками или африканскими рабами непоседливых, но преданных бедуинов, предки которых, будучи простыми погонщиками верблюдов, и основали исламскую империю. С этих пор и начинают разворачиваться трагические события. Наемники, призванные халифами, спустились в засушливые плоскогорья родной для них Малой Азии, счастливые оттого, что могут предложить свои услуги блистательным владыкам Багдада или Дамаска, окруженным множеством поэтов и эмиров. Эти люди Севера, «эти пастухи баранов, — пишет Абу Дауд, — которые разводили нищету в своих деревнях, эти бродяги», стойкие на поле битвы, схватывающие с полуслова смысл самых скверных дел, расторопные и молчаливые слуги, были очень рады жить отныне в комфорте под защитой сильных мира сего и играть главную роль в трагикомедиях гарема. Поэтому они во множестве откликнулись на неосмотрительный призыв халифов, и поступили так же, как когда-то варвары, бросившие без зазрения совести свои бродячие и изголодавшиеся племена, чтобы бежать защищать границы Рима и погубить империю, которая приняла их. Новоявленные силы рано осознали постоянную слабость власти, которую они должны были защищать, и вскоре вспомогательные турецкие войска заменили своих находящихся в упадке владык на троне потомков Пророка. Горстка из них, мчась день и ночь на восток, подарила исламу Индию. Остальные заняли западные провинции Персии. Повсюду торжествовали бывшие главари банд и авантюристы, ставшие министрами. Конституционная анархия халифата, непрерывные войны, объявлявшиеся друг другу крупными феодалами второстепенных султанатов, численность феодов, которые, как и в феодальной Европе того же времени, угрожали законной власти, постоянное столкновение местных интересов, непрекращающийся грабеж бедуинов, пестрота населения — все эти первопричины неустойчивости с лихвой способствовали надеждам прибывших с севера честолюбивых и жестоких горцев. И неожиданным следствием всего этого явилось то, что эти авантюристы, желая навязать в эпоху крестовых походов более кровавые войны, вызовут своими бесчинствами такое осуждение, что весь христианский мир возьмется за оружие, чтобы заставить растленных турками мусульман уважать соглашения Карла Великого и Харуна ар-Рашида, которые сохраняли привилегии христианских общин франкской Сирии.

Одни и те же причины всегда порождают одинаковые последствия. Халифы, «служители двух священных земель», будут отныне довольствоваться своей духовной властью. Заботу о государственных делах они оставят своим иностранным министрам. Халифы содержали своих поэтов (правда, опасаясь их рифмы), опустошали сундуки государственной казны, любовались, как Амин накануне своей смерти, «мягким светом луны, мерцающей в водах Тигра». Это легкомысленное общество с радостью отказывается от бремени политической ответственности. Придворные, вращающиеся вокруг государей, всегда нуждались в деньгах. Во-первых, для себя, для своей семьи, для своих друзей, затем для своих собственных приближенных и для приближенных их приближенных. Арабские летописцы на своем образном языке сообщают нам об этом отказе от власти, об этих непомерных расходах, о неповиновении и продажности визирей, чиновников, об обособлении провинций, наместники которых нагло отказывались платить налоги, о постоянных раздорах внутри халифата, о соперничестве осмелевших от таких беспорядков авантюристов. Подобная политика, благоприятствовавшая смутам, и оказалась губительной.

Прежде чем обратиться к веку Саладина, следует сказать о нем несколько слов. В тот момент, когда власть халифа никогда еще не была ни так ничтожна, ни так шатка, в тот момент, когда можно было предвидеть раскол мусульманского мира на две общинные группы, имеющие центры одна в Багдаде, другая в Каире, ислам подвергается суровому испытанию. Аббасиды распространяют свои революционные лозунги, шайки черных рабов все чаще появляются в Нижней Месопотамии, грабя процветающие города. Святую Мекку и вовсе не пощадили: она завоевана ордами фанатиков, которые истребляют десять тысяч правоверных вокруг Каабы. Караваны паломников не решались больше отправляться в Мекку, где резня продолжалась целый день, и именно тогда произошло событие, отрицательно повлиявшее на отношения между христианами и мусульманами. Действительно, последние решили идти отныне на поклонение в Иерусалим, и мечеть Омара заменила Каабу. Христиане ничего не выиграли от появления нескончаемых верениц правоверных, которые периодически наводняли Иерусалим и под влиянием религиозного возбуждения угрожали и притесняли членов христианских общин. Бесчинства, жертвами которых они становились, побудили Византию вмешаться. В столице Византийской империи, Константинополе, заявили, что не станут безучастно наблюдать за тем, что происходит на Святой Земле. Вот уже больше пяти веков Константинополь сопротивлялся напору мусульманского мира, и сирийская политика его императоров дала надежду восточным христианам в момент, когда, как мы это увидим, христианские поселения в Египте были подвергнуты террору со стороны безумного халифа Хакима.

В XI веке раскол мусульманского мира был завершен. Два священных города оказались в руках фатимидских халифов, явившихся из Северной Африки, и новые владыки Египта лишили, таким образом, своих багдадских соперников завидных титулов «покровителей Мекки и Медины». Фатимидский халифат должен был, согласно изречению своего основателя, «построить на развалинах развращенного мира справедливое и счастливое царство». Его появление — это значительное событие в истории мусульманского Востока. Империя, созданная Фатимидами, стала настолько могущественной, что представляла собой очень серьезную угрозу для сирийского ислама, ослабленного соперничеством своих князей. Она достигла своего апогея, когда состояние дел внезапно ухудшилось. В возрасте одиннадцати лет на трон Каира только что взошел, по мнению одних, сумасшедший, а если верить другим — ясновидец. Его звали Хаким. Этот ветреный и сумасбродный монарх, рано созревший и изощренный сладострастец, заслуживает того, чтобы мы посвятили ему несколько строчек, ибо то была необычная личность. Он приказывал рубить головы астрологам, вынуждал заседать суды ночью и казнить утром десять тысяч жертв, требовал поджигать для своего развлечения целые кварталы Каира, выкапывать трупы на кладбищах, чтобы кормить своих любимых собак, заставлял своих чернокожих рабов рубить саблями обнаженных женщин. Между прочим, чтобы разнообразить свои развлечения, этот кровавый деспот, внушавший своему народу почти суеверный страх, заставлял своих домочадцев рассказывать, что он является воплощением самого Аллаха. Он нашел пылких сторонников, которые распространили эту легенду в Персии, Индии, Сирии, где и сейчас друзы продолжают верить, что Хаким воплощал во время своего царствования Бога мусульман. Однако мусульмане были вовсе не единственными, кто страдал от умственного расстройства халифа. Обрушившись на традиционные обычаи ислама, Хаким нашел удовольствие в том, чтобы причинять страдания христианским общинам, которые тем не менее снабжали его администрацию самыми лучшими чиновниками. Чтобы выделить христиан, унизить их, ввергнуть их в состояние зависимости, он заставил их открыто носить крест весом четыре фунта. Неудовлетворенный разрушением их церквей и кварталов в Каире, он задумал безумный план перекопать землю, на которой одно за другим разворачивались события вечной трагедии, он велел уничтожить камень за камнем храм Гроба Господня, разровнять холм Голгофы, сжечь реликвии. Этот вандализм обеспечил ему новый прилив популярности и любовь мусульманского мира. Население призывали к грабежу монастырей, откуда святые отцы были изгнаны. И вскоре развернулся такой террор, что возле дверей канцелярий мусульманской администрации, где принимали обеты отречения от веры, стали собираться целые толпы. Эта травля вызывала бурную реакцию на Западе. Возмущение достигло своего апогея, когда Хаким окончательно отменил франкский протекторат, установленный Карлом Великим на Святой Земле, и борьба между христианством и исламом начала переживать критическую фазу.

Еще не стихли волнения, вызванные преследованием египетских христиан, как в Европе узнали о новой беде. Бывшие турецкие наемники, сельджуки, призванные некогда на службу багдадским халифатом, после неоднократных авантюр сочли себя достаточно сильными, чтобы осмелиться атаковать границы Византии и уничтожить 19 августа 1071 года на памятном поле битвы Манцикерте мощную византийскую армию численностью в сто тысяч человек. Затем они завладели Иерусалимом, Антиохией, Смирной, Родосом. Одна за другой азиатские метрополии, славные воспоминаниями об эпохе апостолов, перешли под контроль сельджуков. С этих пор события развивались стремительно. Рим не мог оставаться равнодушным в подобной ситуации. На церковном соборе в Клермоне в марте 1095 года папа Урбан II призвал к Первому крестовому походу. В интересах папства, поводом для этой священной войны послужила не угроза, нависшая над Византией, а судьба Иерусалима. Этот поход, вдохновленный несчастьями восточных христиан, спонтанно показал, с каким энтузиазмом верующие относятся к Святой Земле и что два века непрерывного паломничества и воспоминания о блестящей дипломатии Карла Великого, получившего разрешение строить церкви, монастыри, гостеприимные дома в Палестине, запечатлелись в сердцах западных христиан. Если недооценивать значение этого прошлого, его влияние, нельзя объяснить генезис крестовых походов, поразительное духовное устремление народов, сплоченных общей верой вокруг Гроба Господня, независимо от национальности, в одинаково стройном единении ума и сердца.

Пока первые крестоносцы собирались в путь, сельджуки утрачивали свою силу, не успев даже насладиться великолепной империей, которую они только что создали. События, происходившие в Сирии, благоприятствовали крестоносцам. Мусульманское политическое единство, навязанное железной рукой, не устояло перед лицом нового испытания, которому подвергался сирийский ислам. Наследники сельджуков превратились в феодалов, озабоченных защитой своих земель от набегов соседей. Связывающие узы были еще раз надорваны в момент, когда этническое и религиозное единство было необходимо, чтобы противостоять угрозе, которая все явственнее ощущалась на Западе, в странах латинской Европы, где монахи призывали к священной войне с неверными. И когда войска, двинувшиеся в Первый крестовый поход, обрушатся на землю Азии, сирийские эмиры не будут сильно озабочены закономерными последствиями этого нашествия. Их родовая и племенная рознь будет сильнее нависшей угрозы. Укрывшись в своих столицах, они будут считать, что находятся в безопасности за пустынями Месопотамии и станут скорее наблюдать за наступлением крестоносцев, чем покончат со своей враждой и объединятся для защиты ислама. Они так и не воспримут Первый крестовый поход всерьез. Для мусульман эта война не будет религиозной до тех пор, пока после глупого поступка Рено де Шатильона, захватившего в мирное время торговый караван, проходивший по его владениям, ее не возглавит Саладин. В этом гигантском исходе из Западной Европы к благословенным берегам Святой Земли набожные и легкомысленные мусульмане не найдут ни единого повода для беспокойства. Придется ждать прихода Саладина, который сможет усмирить и объединить вокруг себя непокорных эмиров, придется ждать гения Бейбарса и два века борьбы, чтобы первоначальные ошибки мусульманских вождей конца XII века были смыты кровью огромного числа людей, уничтоженных по дороге в Иерусалим эпидемиями, голодом, жаждой и войной.

Готфрид Бульонский находился в выигрышном положении. За несколько переходов он пересекает Анталию, громит турок, в то время как его брат основывает за Евфратом Эдесское княжество, которое могло бы угрожать Мосулу и Багдаду. После триумфальной кампании Годфрид Бульонский разбивает свой шатер перед Иерусалимом. После месяца осады город был взят и сто тысяч мусульман убиты. Восточное латинское королевство было основано под радостные крики христианского мира и стенания мусульман.

Христиане выкраивали себе государства: княжество Антиохия, которое осуществляло протекторат над Малой Арменией, Триполитанское графство, ограниченное с севера и юга внушительной крепостью Маргат и древним финикийским Библосом, наконец Иерусалимское королевство, включающее районы Моав, древнюю Набатею, которое было поделено на четыре части: графства Яффы и Аскалона, Тивериадское княжество, Сидонское баронство и сеньорию Монреаля на землях Трансиордании. Крестоносцы, завладев этой землей, где они прольют столько крови, повсюду построили крепости для защиты сирийского побережья и наблюдения за дамасской, алеппской или каирской дорогами.

Глава II

Франкская Сирия

Теперь надо рассказать о том, что происходило во франкской Сирии в начале XII века, после победоносного завершения Первого крестового похода.

Несколько сотен отважных рыцарей тотчас после основания Иерусалимского королевства возвели в Сирии свои крепости, которые существуют по сей день, и мы с изумлением созерцаем их грандиозные руины. Эти огромные развалины воскрешают богатое прошлое франкского рыцарства.

На этой величественной сирийской земле, под этим необыкновенно чистым небом, где столько цивилизаций сменили одна другую, оставляя после себя только воспоминания о своих мертвых городах и исчезнувших народах, воинствующее христианство оставило свой след. Люди, пришедшие из-за морей, возвели подле неба, на вершине ливанских гор, среди величественных ландшафтов огромные замки, откуда они могли наблюдать за мусульманским миром и угрожать ему. Арабский путешественник Ибн Джубайр, посетивший Сирию в эпоху Саладина, отмечает, какой ужас испытывали мусульмане при виде этих неприступных крепостей, стоявших на краю пропасти в одиночестве среди вершин. Это были кошмарные призраки, от которых они не могли избавиться. Они возвышались перед лицом ислама, мощные и горделивые символы победоносного христианства, неусыпные сторожа этой федерации франкских государств, прочно пустивших корни на сирийской земле. Первые крестоносцы строили на века, что только еще больше подчеркивает разительный контраст между их прагматичностью (вспомним об ассизах Латино-Иерусалимского королевства) и романтической небрежностью багдадских владык.

Крестоносцы опробовали в Сирии умелую колонизаторскую политику, в которой было бы несправедливо не почувствовать либеральной волны. «Ни в одном из периодов средних веков, — пишет П. Ламман в своей замечательной работе «Сирия», — мы не увидим больше попытки широкого политического синтеза, объединяющего в общую организацию все сословия государства: знать, духовенство, горожан, автохтонное население. Только римский период напоминает о подробном экономическом благополучии. Так же, как и римляне, франки были неутомимыми строителями, которые прошли по сирийской земле». Начиная с XII века в латинских восточных государствах находят прекрасно организованных горожан, дорожащих своими четко установленными конституционной хартией привилегиями, — и это на несколько веков раньше, чем на феодальном Западе. Это объясняется влиянием таких просвещенных людей, как Готфрид Бульонский, Бодуэн и других крестоносцев, пришедших из Фландрии и итальянских республик, где городское население умело предъявлять свои права и уважать свою автономию.

Признание папством восточных латинских государств предоставило Церкви право наблюдать за франкскими поселениями, и она осуществляла постоянный надзор, регулирующую и благотворную роль которого нельзя отрицать. Разумеется, у иерусалимского короля был собственный двор, свои сановники, он мог заботиться о своих вассалах, брать на себя функции регента во времена династических кризисов, быть третейским судьей и разрешать конфликты, но его власть контролировали Иерусалимский патриарх, церковные суды и рыцарские ордена. На Святой Земле не было места деспотизму, и королевская власть, которая являлась не наследственной, а выборной, никогда не будет стремиться к автократизму византийских императоров, чья тлетворная деятельность в эту эпоху так очевидна. Причина, цель крестовых походов, поддержка, безоговорочно оказанная им папством, обеспечивали церковному сословию привилегированное положение в администрации восточных латинских государств. Именно Иерусалимский патриарх посвящает короля в сан — а это знаменательный жест, — именно он официально вмешивается во все дела, затрагивающие будущее королевства и его благополучие. Благодаря набожности верующих и государей, и, как следствие этого, их щедрости, религиозные ордена становятся крупными землевладельцами. Взамен они объединяются для защиты территории, подпадающей под их юрисдикцию, и берут на себя обязательства заниматься благотворительностью, причем делают это с особым размахом. В одном только Иерусалиме, как сообщает нам Вениамин Гудельский, постоянной поддержкой госпитальеров пользовались две тысячи бедных. Духовно-рыцарский орден Святого Лазаря посвятил себя заботе о прокаженных. Знаменитый армянский епископ святой Нарсес из Лампрона с восхищением говорит о благих деяниях, совершавшихся христианами. «На каждой мессе, — пишет он, — священник поворачивается к присутствующим после чтения Евангелия. Каждый кладет в руку святого отца плоды своей веры, мужчины и женщины преподносят свои дары с радостью, потому что они угодны Богу, они дарят их как благословение. Каждый из них верит, что, поощряя бедность, принятую Спасителем, сам он станет богатым». Паломники и больные получали помощь во имя Христа не под напором пропаганды, а согласно духу Священного Писания.

В самом королевстве суверен лично правил только несколькими городами: Акрой, Тиром и Иерусалимом. Также необходимо отметить, что королевская власть была ослаблена из-за уступок иностранным колониям, прежде всего гражданам итальянских республик. В любом другом месте, в Наблусе, Кесарии, Бейруте, Сидоне король должен был считаться с феодальной знатью, которая владела независимыми фьефами в виде княжеств, графств, баронств, сеньорий, управляемых согласно древним нормам феодального права. Рыцарские ордена обеспечивали безопасность королевства. Они всем хорошо известны: это госпитальеры, тамплиеры, позднее, в конце крестовых походов, тевтонские рыцари. Ордена госпитальеров и тамплиеров играли главную роль в Сирии; несмотря на их интернациональный характер, большинство братьев-рыцарей в них были французами. Члены орденов давали монашеские обеты. Каждый орден включал три разряда: рыцари родом из знати, сержанты, набранные из буржуазии, и духовные лица, исполнявшие обязанности капелланов. Рыцарские ордена имели своих туркополов[1], свой морской флот, свою дипломатическую службу, они имели право заключать договоры, взимать налоги с эмиров и их мусульманских вассалов. Они представляли собой государство в государстве, и их богатства превосходили богатства королей. Такое благополучие и независимость, к сожалению, расшатывала дисциплину, изначально очень строгую. Михаил Сириец, который часто бывал у них в эпоху Саладина, так описывает их обычаи:

«Когда тамплиеры или госпитальеры, — пишет он, — должны взять военный рубеж и удерживать его, они скорее погибнут, чем уступят. Если «брат» умирает, они ради него кормят нищих в течение сорока дней, и ежедневно по сорок человек. Они как мучеников почитают тех, кто пал в бою. Они раздают местным жителям десятую часть своего урожая пшеницы и вина. Всякий раз, как пекут хлеб в одном из их домов, каждую десятую его краюшку приберегают для бедных. Несмотря на их огромные богатства, они милостивы ко всем, кто чтит крест. Они основали повсюду больницы, в которых ухаживают за чужими больными». Какими бы ни были впоследствии ошибки этих рыцарских орденов, нужно, однако, признать, что они в значительной степени помогли отстаивать на Востоке христианский идеал, величие которого отражают столько благих дел.

[1] Легкая конница, набираемая из местного населения. — Примеч. ред.