Саладин, благородный герой ислама: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Собравшиеся вместе сеньоры образовывали Высшую курию, верховный трибунал, без согласия которого никакой королевский указ не имел силы закона. Король мог быть коронован только если он поклялся уважать Иерусалимские ассизы. Эти ассизы, конституционная хартия королевства, предусматривали все случаи, включая случай нарушения королем своей клятвы. И если это происходило, то сеньоры освобождались от своих обязанностей по отношению к монарху и объявляли его недостойным и падшим. Ниже Высшей курии стояли палаты горожан, юрисдикция которых была аналогична юрисдикции сеньоров. Именитые горожане обладали невиданным в большинстве стран средневековой Европы политическим влиянием. Богатые торговые колонии, созданные главным образом выходцами из Пизы, Генуи, Венеции, Марселя и Монпелье, обосновавшись на сирийских берегах, были активными творцами экономического процветания королевства. Так как их флоты участвовали в первых завоеваниях, они заставили оценить свою помощь и добились некоторых привилегий, обременительных для центральной власти, ибо они порождали нескончаемые конфликты из-за уступок кварталов в городах, их особые юрисдикции, расходившиеся с иерусалимскими законами. Нужно было постоянно бороться с все вновь и вновь появляющимися злоупотреблениями.

Франкская знать, однажды появившаяся на этих землях, охотно принимала в свои ряды сирийцев или армянских феодалов, чьи дочери даже состояли при иерусалимском и антиохийском дворах. «Мы стали очень похожи на уроженцев Востока, — замечает капеллан Бодуэна I. — Римлянин или франк тут же превратились в галилеянина, в палестинца, уроженец Реймса или Шартра — в жителя Тира или Антиохии. Мы берем в жены не своих соотечественниц, а сириек, армянок, даже крещеных сарацинок». Города, завоеванные крестоносцами, сохранили большую часть своего мусульманского населения. Большинство мусульман, покинув свои дома перед нашествием крестоносцев и испытав на себе менее либеральный режим правления в исламских землях, предпочли вернуться в свои города или родные посады под власть христиан. Андалусский путешественник Ибн Джубайр, будучи истинным мусульманином, не может удержаться от осуждения этих правоверных, которых вовсе не истребляли, как это любят часто рассказывать некоторые историки, а, наоборот, они находились под защитой законов Карла Великого. Если в латинских владениях следили за умонастроениями мусульманских общин, обосновавшихся в городах, то сирийским торговцам была дарована большая свобода. Их караваны беспрепятственно передвигались по всей стране и никогда не подвергались опасности, за одним или двумя исключениями, даже во время войны Саладина. Когда Ибн Джубайр посетил Сирию, он обратил внимание на то, что «мусульманские караваны проникали на франкские земли, встречая по пути вереницы христианских пленников, которые должны были быть проданы с торгов на дамасских рынках». Вдоль границ до Баниаса с его богатыми рисовыми плантациями мусульманские и христианские владения переплетались между собой, и еще арабский писатель Салиос сообщает нам, что здесь «раздел урожая происходит справедливо, а стада беспрепятственно пасутся вместе». «Мы проезжаем череду деревень, — рассказывает Ибн Джубайр в своем путевом дневнике, — хозяйства, сменяющие друг друга, все принадлежат мусульманам, которые живут в достатке под руководством христиан. Аллах, избавь нас от подобного соблазна! Господа уступают им половину урожая во время жатвы, ограничиваясь взиманием подушной подати в один динар и пять карат. Большего франки не требуют, если не считать необременительного налога на деревья. Мусульмане являются собственниками своих жилищ и распоряжаются ими по своему усмотрению. Так обстоит дело во всех землях, занятых франками на побережье Сирии и в округах, небольших городах, деревнях, населенных мусульманами. Большинство не могут удержаться от соблазна сравнить свою судьбу с судьбой своих братьев, живущих в районах, управляемых дамасским султаном, ибо последняя не имеет ничего общего с достатком и благополучием. Одним из несчастий, которые одолевают правоверных, является то, что они жалуются на несправедливости своих вождей, тогда как правлению христиан, своих прирожденных врагов, могут только радоваться. Всемогущий Аллах, исправь такое положение!» Вот красноречивое свидетельство. И пусть Ибн Джубайра не обвиняют в слишком горячих симпатиях к христианам, ибо он постоянно называл их «презренными свиньями».

Приход крестоносцев, лишенных всего, кроме энтузиазма, стал для сирийских купцов неожиданным источником дополнительных доходов, и некоторые из этих ловких дамасских или алеппских торговцев настолько обогатились, что количество накопленного ими золота немедленно завоевало им уважение христианских рыцарей и не менее корыстное уважение мусульманских эмиров. Святой Иероним уже подчеркивал характер «их рвения ради прибыльных торговых операций, который заставлял их искать счастья даже среди грохота оружия». Некоторые из них ссужали значительные суммы тамплиерам.

Как и прежде при административном режиме аббасидской эпохи, христиане служат в канцеляриях местных администраций. Эти образованные люди превращают сухие штампы их правительственной корреспонденции в прекрасную размеренную официальную прозу. Багдадский халифат всегда принимал на службу чиновников-христиан, ибо их зависимое положение позволяло ему не сомневаться в их старательности и верности. Административная структура восточных латинских государств была такой же, как и в Багдаде. Есть писцы, в том числе и военные, инспектора, таможенные контролеры, ведомства по сбору дорожной пошлины, сборщики налогов, судебные исполнители. Они являются внутренними управляющими, с которыми христиане ежедневно поддерживают отношения, чтобы устранять споры из-за плохо определенных границ, решать вопросы обмена или выкупа пленников, заключать торговые договора, улаживать трения по поводу выплаты налогов. И заметим, что, занимаясь всем этим, сирийские чиновники чувствовали себя весьма комфортно.

В числе меньшинств, которых христиане должны были опасаться гораздо больше, чем мусульманских общин, важное место занимали «Грифоны» — непримиримые сирийцы, преданные интересам империи и обрядам византийской Церкви. Довольно неспокойные в Антиохии, они по любому поводу открыто продемонстрировали свою враждебность латинянам и были очень популярны в канцеляриях имперской дипломатии, которая не упускала случая посоперничать с Римом. «Грифоны» были лучшими агентами Византии, действующими в Сирии, и желали подчиняться только басилевсу; их претензии задевали политические и религиозные чувства западных народов, враждебных цезаропапизму, прекрасно знающих, как Византия сумела сделать из своего духовенства орудие пропаганды и даже власти. Михаил Сириец обвинил их в том, что они вызывают ссоры между христианскими братствами и с чисто восточным упорством втираются в доверие к франкским властям, чтобы развратить их своим стойким и злопамятным византизмом.

Не слишком совестливые историки или просто жертвы своей предвзятости часто упоминают о «католическом фанатизме» крестоносцев, которые, по мнению одного из историков, «обращались с местными христианами едва ли не хуже, чем с неверными». Этому беспочвенному обвинению мы противопоставим свидетельство патриарха Михаила Сирийца, который прославил либерализм и терпимость франков: «Епископы нашей яковитской церкви жили среди них, не подвергаясь ни преследованиям, ни притеснениям. В Палестине, как и в Сирии, они никогда не чинили препятствий из-за веры и не стремились навязать религиозное единообразие всем народам. Не вдаваясь в подробности, христианином они считали всякого, кто почитал крест».

Таким образом, франкская Сирия в XII веке управлялась согласно принципам, основанным на настоящем либерализме, в противоположность феодальной Европе того же периода. Конечно, во время завоевания неопытность новых переселенцев, которые без подготовки собирались написать новую главу европейской колонизации, конституционная слабость центральной власти, ошибки или жестокость некоторых сомнительных руководителей неизбежно должны были стать причиной недоразумений и иметь дурные последствия для репутации крестовых походов. Крестоносцы не были все святыми. Часто духовенство, возмущенное публичным или приватным поведением недостойных сеньоров, предлагало им вступить в орден, чтобы примириться с Богом, отправиться сражаться за Святую Землю. И эти новобранцы вовсе не обладали большими достоинствами, некоторые честолюбивые священники брали в руки крест, мечтая об уютном азиатском епископстве. Во всей этой массе, которая пришла в движение в Европе, поднятая первоначально чистым энтузиазмом, должна была со временем проявиться неизменная низость человеческой природы. Восток — кто смог бы сказать, что не поддался его чарам? — был не только землей Божественных зарниц, но он становился во время этого похода на Иерусалим чудесной землей, где звезды падали с небес, где небесные огни вели паломников к местам, освященным Божественным присутствием, где кометы в форме мечей пронзали сумерки вблизи мусульманских городов. Это чудесное воодушевление, которое подталкивало к Иерусалиму огромные толпы, шедшие под звуки музыки и пение псалмов, в течение ста семидесяти пяти лет, пока будет длиться титаническая борьба Востока и Запада, будет поддерживать сирийских христиан в минуты радости и горя.

Глава III

Второй крестовый поход и пробуждение сирийского ислама

Падение Иерусалима получило огромный резонанс в мусульманском мире. Багдадский халиф носил траур по Святому городу. Поэты, вдохновленные воинственной музой, объявили, что ислам в опасности: «Для храбреца слезы — это последнее оружие, когда удар мечей зажег огонь войны». Реакция мусульман не замедлила сказаться сначала в Дамаске, затем в Алеппо, Дьярбекире, Мосуле. Показательный факт: в 1110 году перед дворцом халифа в Багдаде толпа требует немедленно начать поход против христиан. Сирийские депутации, включающие в себя теологов, видных торговцев, солдат захватывают мечети, устраивают там беспорядки, препятствуют проведению службы, требуют решительных действий. Сирийский ислам пробуждается, осознавая свои несчастья. «Священная война! Силы Запада против сил Востока!» — раздается грозный объединяющий клич, перекрывая все второстепенные возгласы. Священная война! Повсюду организуются огромные армии, повсюду монахи взывают к отдаленным землям, которые сохраняют народный фанатизм и величие средневековой поэтики. Священная война! Повсюду имамы после пятничной молитвы обещают вечное проклятье тем, кто нарушит свою обязанность истинно верующего насмерть биться с врагами ислама, который «должен привести арабские народы к мировому господству».

Падение Эдесского княжества 25 декабря 1144 года, отбитого у христиан сыном правителя Мосула, стало знаменательным событием. Во-первых, потому что в этой битве было уничтожено тридцать тысяч христиан, во-вторых, оно побудило начать Второй крестовый поход, проповедуемый преподобным Бернардом Клервоским, чья знаменитая речь в Везеле ясно показывает скорбь христианского мира, познавшего новые несчастья. «Пусть ваши щиты будут непобедимы, — говорит он громадной толпе, пришедшей его послушать. Пусть опасность, страдания, тяготы войны будут покаянием, к которому призывает вас Господь. Неверные захватывают на Святой земле наши города и наши земли, они уводят силой наших жен и дочерей, они оскверняют наши святыни. Чего вы ждете, чтобы остановить эти ужасные несчастья? Беритесь за оружие. Пусть праведный гнев поможет вам в битве. Пусть христианский мир огласится словами Пророка: «Горе тому, кто не обагрит кровью свой меч!» И все они захотели нести крест. Король, епископы, знать, готовы броситься к ногам проповедника. Преподобный Бернард объехал всю Францию, поднимая за собой народ. Он написал государям Италии, Германии, призывая их отправиться в крестовый поход. Конрад III последовал примеру французского короля так же, как вся германская знать. В начале 1147 года оба короля уже в дороге. После бесчисленных задержек по вине византийцев, которые толкнули их на верную гибель, после бесконечных пожеланий доброго пути весной 1148 года христианские армии прибыли в Палестину. Но вместо того, чтобы сделать самое важное, то есть отвоевать Одессу, оплот франков в Месопотамии, и алеппский регион, который был только что завоеван султаном Нур ад-Дином, что позволило ему напрямую угрожать Антиохии, вожди Второго крестового похода собрались в Акре, чтобы посовещаться. Этот большой совет, на котором присутствовали французский король, германский император, два папских легата, Иерусалимский патриарх, все духовенство и верхушка рыцарства Сирии, Франции и Германии, стал большим разочарованием. Каждый хотел использовать в своих интересах военную мощь крестоносцев. Первоначальная цель крестового похода против неверных, заявленная в Везеле, вовсе не заботила собравшихся в Акре, и долгое время там упорно обсуждались малозначимые проблемы, продиктованные личными интересами присутствовавших. В конце концов, решили атаковать Дамаск.

Какое волнение, должно быть, овладело крестоносцами, когда они открыли для себя Дамаск, минареты которого возносились ввысь среди огромных садов. Оставив позади пустыни, с их горячим воздухом и раскаленным песком, пройдя оголенные, изрезанные, дикие, враждебные горные массивы Гермона, как они, должно быть, обрадовались, увидев перед собой этот рай, забытый на земле, этот знаменитый город, который, если смотреть на него с близлежащих холмов, казалось, плыл в лучах света, исходящих от него самого. Таинственный, могущественный, чувственный Дамаск символизировал Восток, его очарование, его магию, все великолепие восточных сказочных стран, которые не переставали поражать воображение. В ожидании сражений христиане мечтали о дворцах султанов, о сокровищах, хранящихся в полумраке восточных базаров, о красоте невольниц из гаремов…

Правитель Дамаска был очень удивлен тем, что на него так внезапно обрушился гнев христиан. Он мужественно оборонялся. В течение пяти дней крестоносцы тщетно пытались взломать городские ворота. Что же в точности случилось затем? Гильом Тирский уверяет нас, что сирийские бароны, то есть франкские сеньоры, обосновавшиеся в Сирии, тайно начали вести переговоры с правителем Дамаска. То же самое нам сообщает арабский историк Каланиси. Жители Дамаска предложили иерусалимскому королю снять осаду в обмен на двести тысяч золотом. Сумма была заманчивой, и король согласился заключить эту постыдную сделку, но в конечном счете его одурачили, ибо, если верить «Сирийской хронике» Абу Фараджа, спустя некоторое время он заметил, что большинство монет были фальшивыми.

Второй крестовый поход позорно провалился. Конрад, разочарованный происходящим, немедленно покинул Сирию вместе со своими рыцарями. Французский король сделал то же самое. Следствием дамасских сделок стало некоторое недоверие, возникшее между романским населением Востока и Запада. Крестоносцы даже не преминули обвинить сирийскую верхушку, владеющую землями и бенефициями, в том, что она предала общее дело. И это действительно так, поскольку неудача под Дамаском привела к настоящему кризису. После победоносного натиска христиан 1097 года, после взятия Иерусалима, мусульманами овладело совершенное уныние. Начиная с этого времени, отмечает Ибн ал-Асир, «сирийский ислам постоянно жил под угрозой нового крестового похода, жертвами которого на этот раз стали бы Алеппо и Дамаск, разделив судьбу Антиохии и Иерусалима». И вот крестоносцы снова появились в Сирии под командованием двух королей — но они ушли обратно, ослабленные, и плачевное завершение их похода губительным образом повлияло на решимость западноевропейцев поучаствовать в заморских экспедициях, а у мусульманских князей, наоборот, вызвало желание с большим усердием биться с врагами своей веры. Ибо в глазах последних военный престиж крестоносцев был серьезно подорван. Они страшились властителей Запада, но когда те пришли, то, по словам самого Гйльома Тирского, «ничего особенного не сделали. Потому они [мусульмане] обрадовались и стали думать, что не стоит слишком бояться франков. И сердца их преисполнились надежды».

Эти надежды оправдались. В истории сирийского ислама появилась новая личность, царствование которой в некотором роде предварило приход Саладина. Мы уже упоминали о ней чуть выше, когда говорили, что алеппский регион был отвоеван Нур ад-Дином. Воплощение воинствующей веры, жестокий и экзальтированный правитель, настоящий национальный герой, верящий в величие миссии, ниспосланной провидением, этот солдат, ставший властелином Сирии благодаря серии интриг, подкрепленных военными демонстрациями, всю свою жизнь посвятил борьбе с христианами. В то время как политическая ситуация в восточных романских государствах ухудшалась вследствие провала Второго крестового похода, а в Иерусалиме оплакивали неудачу, воинствующий ислам, возглавленный Нур ад-Дином, снова обретает некоторую уверенность. Первым крестоносцам были на руку ссоры из-за эфемерной власти, длинная вереница ошибок, заурядность и постоянное появление все новых небольших государств, происки еретических сект, большинство из которых были чужды арабскому учению и раннему исламу, пагубные и наивные восстания в иранском вкусе. Но теперь ситуация изменилась. Нур ад-Дин стремился объединить Сирию. Твердо убежденный в истинности миссии Пророка, свои усилия он отныне направил на достижение одной-единственной цели — выдворить чужаков за пределы Сирии и Палестины. Его политическому замыслу будут содействовать сами христиане. И действительно, интернациональные христианские колонии начинали спорить из-за зон влияния. Первоначальные чистые порывы и воодушевление, царившие накануне отъезда, сменили совершенно новые настроения.

Тогда и в помине не было «христианской политики», которой нужно было следовать, чтобы мощное движение первых крестовых походов не рассыпалось в бесплодных усилиях. Наши предшественники историки видели причину слабости христианских сирийских государств главным образом в том, что крестоносцы принесли с собой феодальный уклад. Бароны имели власть только в своих укрепленных фьефах. Иерусалим превращался во вторую Византию. Военные ордена, которые охраняли важные крепости, осуществляли непрерывный контроль над законной властью. Столько слабых сторон могли только приветствоваться проницательным мусульманским вождем, обладающим талантом Нур ад-Дина, который не упустит случая использовать эту ситуацию. Достойный своего отца, слывшего хорошим руководителем и доблестным воином, он заложил фундамент, на котором Саладин смог построить прочное здание. На протяжении двадцати восьми лет своего правления, с 1146 по 1174 год, он неотступно преследовал христиан, разрушая их замки в Триполийском графстве, предавая огню и топя в крови предместья Харима. Он разгромил в жестоком бою рыцарей короля Раймонда Антиохийского, заставил капитулировать защитников Апамеи. Меньше чем за два года он захватил почти все христианские укрепления в Северной Сирии, не давая ни одной передышки своим врагам, тесня их с дерзостью, наводившей ужас на Иерусалим.

Но на этом он не остановился. Египет после царствования Хакима (этот необычный халиф не умер, как все, а таинственно исчез) переживал мрачные дни. Не имея настоящих руководителей, он был в слабых руках девятилетнего ребенка, халифа ал-Адида, простого статиста, вокруг которого министры вырывали друг у друга власть, опустошали казну, продвигали своих ставленников, подстрекали к мятежам и заканчивали свою недостойную жизнь в мрачном восточном небытие. Нур ад-Дин страстно хотел заполучить богатую долину Нила, которая показалась ему легкой добычей. Он посчитал, что ради величия ислама в этой стране необходимо восстановить порядок, тем более что в Каире христиане, до этого преследуемые Хакимом, вели себя очень смело. Итак, он собрал армию, чтобы послать ее в Египет, и поручил командование над ней курду Ширкуху.

Глава IV

Христиане и мусульмане борются за обладание долиной Нила

Ширкух взял с собой своего племянника Саладина[2], неприметного и робкого юношу, которого он хотел обучить неблагодарному ремеслу управления людьми, и избавить, может быть, от вредного влияния дамасского двора. До этих пор о Саладине никто не знал. Он родился в 1138 году в Тикрите, скромной деревушке, расположенной на правом берегу Тигра, посреди страны курдов, древнего престола яковитского епископства, население которого, вплоть до первых веков ислама было в значительной степени христианским. Его отец переехал в Багдад. Там один из его друзей, имевший влияние при дворе турков — сельджуков, помог ему получить пост коменданта крепости его родного города. Потом он был назначен губернатором Баальбека, где он основал монастырь суфиев, благочестивых мусульман, причисляющих себя к приверженцам аскетических начал ислама, в противовес духовному сенсуализму некоторых теологов. Именно в этом древнем городе, где был построен огромный храм Юпитера Гелиопольского, Саладин и воспитывался, получая образование у суфиев, которые учили его презирать все земное, стремиться душой к единственно сущему Божественному бытию, жить в аскезе, освобождать себя от видимости собственного существования, чтобы достигнуть слияния с единственно истинным Божественным существованием, «упиваться изумительным напитком красоты Божественного света». Саладин проникся этой философией, и весь остаток своей жизни он помнил уроки, которые получил в монастыре Баальбека. Несмотря на заботы и соблазны власти, он всегда будет стремиться достигнуть этого состояния благодати в любви к Богу, он осуществит тот совершенный идеал человеческой души, который исповедует суфизм, он заставит свое окружение жить согласно аскетическим принципам, которые позволят ему «походить на Бога, погружаться в Бога». Он изучил самых знаменитых арабских поэтов-суфиев, написавших: «Очиститься от всякого признака своего «Я», чтобы почувствовать собственную сияющую сущность». «Позволь мне стать несуществующим, ибо несуществование взывает ко мне со звуками труб: это к Нему мы возвращаемся». «Узри в своем сердце знание Пророка без книг, без учителя, без наставника». Его ум, обогащенный подобными размышлениями, никогда не забудет, что именно суфизм вдохновлял и просвещал его в течение его политической жизни.

В возрасте семнадцати лет Саладин сопровождал своего отца, назначенного наместником Дамаска, ко двору Нур ад-Дина. Он не играл никакой роли в окружении султана. Эмир Усама, живший в ту эпоху, даже не знал его. Юный Саладин дополнил в Дамаске свое образование, и его учителя, после наставников из Баальбека, постарались вдохнуть в него суеверную преданность обрядам своей религии и ненависть к христианам. Поскольку он обладал миролюбивым нравом, ничто тогда не предвещало его удивительной судьбы. Саладин появился в свете в первый раз, только когда, «несмотря на свое нежелание», как утверждает это один из его историков Абу Шама, его дядя Ширкух решил взять его с собой в свой поход в Египет. Отправка экспедиционного сирийского корпуса в долину Нила, по мысли Нур ад-Дина, обосновывалась не столько желанием завладеть огромными богатствами, которые стекались в Каир, и призывами смещенного министра, который, чтобы вернуть власть, отдавал султану в обмен на его поддержку треть доходов Египта, сколько стремлением уберечь ислам от христианских интриг в этой стране. Ибо не без удивления узнали, что иерусалимский король только что подписал договор о союзе с фатимидским халифатом Каира и что довольно многочисленная армия госпитальеров, которым заплатили тысячу динаров, двигалась к древней империи фараонов. Иерусалимский король проводил в высшей степени неумелую политику, ввязываясь в дело, требующее — если, конечно, выполнять его добросовестно — времени и людских затрат. Он не мог надеяться удержаться в Египте, в то время как христианские государства Сирии каждый день содрогались под непрерывными ударами Нур ад-Дина. С чего вдруг Амори I, чье королевство нуждалось в мире, чтобы набраться сил, послал христиан защищать трон Неверного? Эта политика влияния, рассчитанная на долгий срок, вовсе не была бы глупой, если бы крестоносцы прочно обосновались на Святой Земле. Вот тогда бы они могли безнаказанно позволить себе такую роскошь, как совершить поход в Египет. Но дело обстояло иначе. И, кроме того, как на престиж крестовых походов мог повлиять тот факт, что христианский король Иерусалима посылал франков воевать и умирать под началом великого мусульманского визиря?

Нур ад-Дин позаботился о том, чтобы заручиться поддержкой халифа Багдада в своих действиях против Фатимидов. Гонец, которого он послал к нему, должен был объяснить «повелителю правоверных», что под руководством Фатимидов народ упорствует в своем желании вернуться к ортодоксальному вероисповеданию и что, прогоняя эту династию самозванцев, объединившихся со злейшими врагами ислама, он заслужил бы звание защитника веры, его имя звучало бы во всех мечетях и истинное мусульманское учение вновь стало бы преподаваться в школах Египта. Багдадский халиф нашел эти доводы достаточно основательными. Уже давно он хотел искоренить эту династию-соперницу, которая подрывала духовное единство ислама и оспаривала его звание первого имама, единственного наследника Пророка. Итак, он поддержал Нур ад-Дина и обещал радости рая Мухаммада двум тысячам сирийских всадников и шести тысячам турок, готовых сражаться и сплотившихся под знаменами султана Дамаска.

Иерусалимский король пересек пустыню Сих и первого ноября 1168 года вместе со своими рыцарями-госпитальерами достиг Бильбейса. Спросив у эмира, командующего гарнизоном, где можно разбить лагерь, он получил резкий ответ: «Разбей лагерь на острие наших копий». Амори дал приказ атаковать, и спустя три дня Бильбейс был взят штурмом. Жители были вырезаны. Победители не пощадили даже обосновавшихся там христиан. «Наши люди, — рассказывает Гильом Тирский, — вошли в город и не пощадили ни женщин, ни детей, ни стариков». Подобная неоправданная жестокость вызвала осуждение египтян. «Если бы франки, — пишет Абу Шама, — проявили сострадание по отношению к жителям Бильбейса, они бы без труда овладели Каиром». Политические последствия этой резни были плачевными: мужчины взялись за оружие, чтобы защитить свою родину, и выгнали франкский гарнизон из Каира, который впустил туда вероломный министр фатимидского халифа. Наместник Каира поджег предместье Фустата, чтобы защитить столицу, которую христиане собирались осадить. Двадцать второго ноября 1168 года старый военный город вспыхнул. Пожар длился 54 дня. Амори созерцал это зрелище: «Ты видишь дым, поднимающийся к небу? — спросил его Шаме ал-Хилафа, — это горит Фустат. Перед тем как прийти сюда, я приказал поджечь двадцать тысяч горшков с нефтью и бросить десять тысяч факелов в город». И в то время как Амори ждал, пока остынет пепел города, чтобы можно было пройти, Каир организовывал свою оборону. Кроме того, фатимидский халиф ал-Адид, все же подписавший договор о дружбе с иерусалимским королем, вдруг забеспокоился относительно планов своего союзника, который, чтобы добиться своего, повел себя слишком грубо и написал Нур ад-Дину, посылая ему волосы женщин из своего гарема. «Вот, — сообщал он ему, — дары рабынь из моего сераля, которые взывают к вашему милосердию». Обращение неверного халифа не возымело сильного действия, но дамасский султан понял, что опасность все же существовала. Пока халиф тайно просил сирийцев вмешаться, его хитрый первый министр пытался выиграть время и убедить иерусалимского короля в том, что он скорее предпочел бы видеть Египет под властью христиан, чему Нур ад-Дина. Он намекал также, что народ болезненно воспринял несчастья Бильбейса, что с трудом удалось сдержать его ярость и помешать обратиться за помощью к сирийцам и что в итоге для христиан было бы выгоднее подписать с ним новый договор. Зная, к кому он обращается, он пообещал Амори все золото Египта. И так как он сумел купить согласие нескольких крупных баронов, сделка с более жадным до денег, чем до славы, иерусалимским королем была заключена. Итак, Амори оставил свои планы устройства в Каире франкского протектората и разбил вместе со своими рыцарями лагерь в окрестностях Бильбейса в ожидании огромных караванов, груженых золотом. В это время Саладин и его дядя прибыли в Египет.

Министр каирского халифа обманул Амори. В то время как король терял терпение, дожидаясь обещанного каравана, министр присылал ему письма с оправданиями, говоря, что для сбора налогов в самых недоступных районах необходимо время. Он обращался к нему с дружескими заверениями и посылал фрукты и небольшие подарки: «Будьте терпеливы, — говорил он ему, — о благородный и великий король. Дайте моим рабам время разработать золотые рудники Нижней Нубии, так же как изумрудные копи, находящиеся в пустыне, между Кефтом и Асуаном». И вот к доверчивому иерусалимскому королю, в ожидании несметных тюков с золотом и драгоценными камнями развлекавшемуся в обществе своих баронов, пришла весть, что флот, обещанный ему византийским императором, сильно потрепан египетскими кораблями, что Каир полон войск, что городские укрепления усилены и сирийская армия только что перешла границы Египта. Амори понял, что одурачен неверными, сулившими караваны, а его авторитет и престиж христиан подорван этой авантюрой: для него оставался только один выход — покинуть Египет, ибо, рассуждая здраво, нельзя было надеяться победить одновременно турков Нур ад-Дина, сирийцев Саладина и египтян его союзника каирского халифа. Итак, он покинул богатую долину Нила, заполучить которую он так страстно желал, и отправился в Иерусалим, избегая Саладина. Он повел себя непорядочно, обвинив в провале похода тех, кто не отговорил его от этого предприятия. В любом случае, надежда на установление франкского протектората в Египте была окончательно оставлена.

В Каире, 8 января 1169 года, Ширкух был встречен как освободитель. Были устроены народные празднества. Фатимидский халиф был с виду любезен с посланцами дамасского султана, против которых, если бы они были не так сильны, он охотно бы сражался вместе с иерусалимским королем. Ширкух был удостоен почестей. Часть этой шумной славы досталась, естественно, и его племяннику, уже гораздо меньше сожалевшему в эти дни триумфа о пышных празднествах дамасского двора и о дорогих его сердцу занятиях теологией. Однако когда миновало время традиционных приветствий и дружеских заверений, как никогда восторженных, Шавар — первый министр халифа обеспокоился успехами курда, одинаково близкого как своему господину, так и народу. Он понимал, что его звезда померкнет рядом с этой молодой, рождающейся звездой, которая восходила над Египтом. Тем более что Ширкух, верный миссии, тайно доверенной ему Нур ад-Дином, старался ради сирийцев. Он купил поддержку военачальников халифа и каирской знати. Он старательно поддерживал свою популярность и популярность племянника, нанимая поэтов, которые множились со скоростью саранчи в пустыне у дверей вельмож. Эти чествования, праздник и бесконечные приемы у халифа до такой степени омрачили душу несчастному Шавару, который видел, как ослабевает его власть, что он решил избавиться от своего соперника. Он выбрал изящный традиционный способ: пиршество. Он посвятил в свой преступный замысел своего старшего сына, которого христиане пощадили во время резни в Бильбейсе. Тот отказался вступить в заговор и, возмущенный подобной низостью, поведал об отцовских планах Саладину. Саладин решил окончательно избавиться от неудобного соперника. Он понял, что Шавар никогда никому не будет предан. Он лично арестовал визиря. Это был его первый решительный поступок. Едва об этом стало известно в Каире, все вздохнули с облегчением. Дворцовые евнухи стали оспаривать друг у друга право отрубить Шавару голову, а затем выставляли ее как трофей на каирских рынках. Таков был конец этого негодяя, который, чтобы сохранить свой визират, трижды отдавал свою страну в руки врагов своего господина и своей религии.

Ширкух был назначен великим визирем фатимидского халифа. Но он не долго пользовался почестями, выпавшими на его долю благодаря его верности и услугам, оказанным Нур ад-Дину. Спустя два месяца он умер. Ал-Адид, последовав совету одного евнуха-вольноотпущенника (которого Ширкух назначил эмиром), возвел Саладина в сан первого министра. Но он доверил ему этот пост не потому, что Саладин мог похвастаться исключительными заслугами, а потому, что, как он надеялся, это назначение будет плохо встречено сирийскими эмирами, с завистью отнесшимися к успеху этого неизвестного молодого человека тридцати двух лет. Назначая Саладина своим министром, он хотел вызывать интриги, посеять раздор между сирийцами и изгнать их. И действительно, протесты были, но они не имели никаких последствий, ибо Нур ад-Дин незамедлительно признал Саладина главнокомандующим сирийскими войсками в Египте, помимо его звания великого визиря, послав ему свои поздравления.

Для ислама началась славная эпоха. Начиная с этого дня, ал-Малик ан-Назир Салах ад-Дин Юсуф стал великим Саладином. Благодаря благоприятному стечению обстоятельств, власть досталась очень талантливому государственному деятелю, способному успешно справиться с трудным делом, хотя до этого он до такой степени не проявлял склонности к военному делу, что его дядя должен был решительно вмешаться и заставить его сопровождать себя в Египет. Битвам и конным атакам он предпочитал спокойные религиозные беседы, но теперь он проявил себя как человек действия, авторитетный военачальник и великолепный руководитель. Он целиком посвятил себя работе. Путь, которому он должен был следовать, требовал от него восстановления в Египте суннитской веры, приведения каждого к неукоснительному подчинению закону, укрепления своей власти и власти своего рода, проведения грандиозной политики реконструкции. Благодаря Саладину ислам познает новый взлет, и он напомнит золотую эпоху Аббасидов или Омейядов, которые из Багдада или Дамаска несли на Восток блистательную цивилизацию. Но Саладин смог справиться со своим делом и потому, что Нур ад-Дин облегчил ему задачу. Кроме того, он извлек пользу из упадка фатимидского халифата и глубоких разногласий, существовавших между крестоносцами. Он умел наносить удары в нужный момент и использовать ошибки своих противников. Вся его политика сводилась к одному единственному принципу: действовать. Он действовал без передышки, но не забывал о милосердии.

Не забудьте, что халиф ал-Адид, назначая Саладина своим визирем, надеялся, что молодой сириец не останется в Каире надолго. Египтяне, придя в себя после первых восторгов, стали опасаться власти этого сурового чужеземца, который хотел управлять властно, искоренить интриги, реорганизовать административный аппарат, навести порядок в стране, с давних пор ставшей раем для авантюристов всех мастей. Они не без изумления узнали, что даже в день своего вступления в должность Саладин не стал тратить время на развлечения в кругу своих приближенных, а опубликовал эдикт, где указывал сроки, в которые должны были быть вычищены все административные учреждения. Это был решительный удар по бесконечным бюрократическим интригам. Недовольные, изгнанные со своих доходных постов, упрекали Саладина в том, что он хочет подорвать престиж фатимидского халифата и стремится к диктатуре. Можно почти с уверенностью утверждать, что новый министр, не доверяя ал-Адиду и предвидя всякого рода трудности, твердо намеревался взять власть в свои руки и работать только на себя. Для тридцатидвухлетнего визиря Египет казался заманчивым.

Его решительная хватка имела несчастье не понравиться дворцовым служащим, за которыми он установил строгий надзор. После нескольких громких арестов назрел мятеж. Чернокожие стражники, нубийцы, абиссинцы восстали под руководством евнуха ал-Мутанама ал-Килафы, который распоряжался в серале и на рынках старого Каира. Ал-Мутанам, конечно, тайно поощряемый своим непостоянным господином, предложил христианам быть готовыми к завоеванию Египта, когда они узнают, что черная гвардия, поддерживаемая высокопоставленными чиновниками администрации халифа, восстанет. Нубийцы должны были уничтожить сирийский гарнизон Каира и убить нового визиря. Но гонец, которого послали в Иерусалим, был арестован, подвергнут пыткам, и измена обнаружилась. Ал-Мутанам был обезглавлен. Узнав об этом, пятьдесят тысяч египтян бросились осаждать дворец визиря в северной части Каира, выкрикивая проклятия в адрес Саладина. Но тот, не боясь их угроз, приказал своим войскам атаковать. Битва была долгой. Сражались за каждую улицу, проявляя жестокость с обеих сторон. Резня длилась сорок восемь часов.

Арабский историк Ибн ал-Асир оставил нам рассказ об этих трагических днях: «Каждый квартал, где укрывались мятежники, был подожжен. Женщины и дети жарились, подобно домашней птице, среди гор трупов». Казармы армянских солдат также были сожжены, похоронив под своими обломками несчастных, которые вовсе не принимали участия в этом мятеже. В конце концов порядок был восстановлен. Но неспокойное положение сохранилось. Когда Саладин сделал доклад фатимидскому халифу, тот, притворившись удивленным, понял, что его министр не дает выскочкам гарема и другим недовольным себя запугать и что он намерен прочно обосноваться в Каире и никому не уступит свою власть. Довольный тем, что его не заподозрили в причастности к этому делу (говорили, что он вручил кинжал тому, кто должен был убить Саладина, если бы заговор удался), халиф предоставил своему министру неограниченные полномочия и не смел больше ему противоречить.

Глава V

Конец фатимидского халифата

Захват Саладином желанного Египта огорчил христиан. Уже подвергавшиеся угрозе с севера со стороны Алеппо, с востока со стороны Дамаска государства крестоносцев в Святой Земле вынуждены были отныне защищаться и с юга, где границам Иерусалимского королевства угрожал в свою очередь Египет, под властью Саладина вновь превращавшийся в очаг воинствующего ислама. Амори не удались его попытки добиться то хитростью, то мечом протектората над богатой долиной Нила. Ему стало ясно, что необходимо срочно защитить Иерусалимский патриархат и обширные владения своих епископов. Поэтому он спешно отправил гонцов во Францию, в Англию, в Германию, в Византию, в Рим, чтобы ввести великих христианских государей в курс дела и попросить их организовать новый крестовый поход. Но в Европе складывалась неблагоприятная ситуация. Папа Александр III был в ссоре с Фридрихом Барбароссой, английский король с большим трудом сохранял свой трон, сотрясаемый его непримиримым врагом, архиепископом Кентерберийским. Что касается Людовика VII, французского короля, то он не был расположен начинать новую авантюру после своей неудачи под Дамаском. Только византийцы предоставили флот в двести двадцать судов. Получив эту великолепную армаду, иерусалимский король решил действовать. Он осадил Дамьету, ключ к долине Нила.

[2] Его настоящее имя было Юсуф. Саладин — это искаженное Салах ад-Дин, «благочестие веры». Ни один арабский историк не называл Саладина его настоящим именем, а использовал прозвище, кроме случаев, когда описывали его рождение. В западноевропейских хрониках эпохи крестовых походов мы встречаем Саладина под именем Сайф ад-Дина, «меча веры», трансформировавшемся в Сафадина. — Примеч. авт.