— Нет, ваша честь, за те полторы или около того недели, что он регулярно здесь появлялся, он ел один или со своим другом Ким Саном. Они любили пошутить, эти два господина. А изогнутые брови господина По Кая придавали его лицу такое забавное выражение! Хотя подчас я замечал, что глаза его совсем не веселы; они будто противоречили его бровям, если можно так выразиться. Тогда я спрашивал себя, не носит ли он маску? А потом он как начнет смеяться, и кажется, будто я все это выдумал.
Судья поблагодарил собеседника и быстро доел лапшу. Он заплатил по счету, невзирая на бурные протесты хозяина, раздал слугам щедрые чаевые и удалился.
На улице он сказал старшине Хуну:
— Этот слуга весьма наблюдателен. Боюсь, что По Кай и в самом деле нацепил на себя маску. Помнишь, когда он встретил госпожу Цзао и ему не было нужды притворяться, она сказала, что «в нем ощущалась властность». Должно быть, он и есть наш главный противник, стоящий за всеми преступлениями. А мы должны оставить всякую надежду на то, что наши люди его обнаружат, ведь ему даже прятаться не надо. Он просто сбросит маску, и никто его не узнает. Какая жалость, что я с ним ни разу так и не повстречался!
Хун пропустил мимо ушей последние слова судьи. Он сосредоточенно прислушивался к звукам кимвалов и флейт, доносящимся со стороны улицы, где стоял храм Хранителя города.
— В город прибыла труппа странствующих актеров, ваша честь! — с горячностью воскликнул старшина. — Должно быть, они услышали о церемонии в храме Белого облака и теперь устанавливают сцену, чтобы немного заработать, благо весь город на ногах. Может быть, мы посмотрим представление? — с надеждой добавил он.
Судья улыбнулся и кивнул. Он знал, что Хун всю жизнь был заядлым театралом — это была его единственная слабость.
Площадь перед храмом была полна народа. Поверх голов судья увидел высокую сцену, сделанную из бамбуковых жердей и циновок. Над ней развевались красные и зеленые вымпелы; по сцене, которая освещалась множеством разноцветных фонариков, расхаживали актеры в ярких костюмах.
Локтями распихивая зевак, судья с Хуном пробились к платным деревянным скамьям. Сильно накрашенная девица в кричаще-ярком костюме взяла деньги и нашла для них два места в заднем ряду. На них никто не обратил внимания; все глаза были устремлены к сцене.
Судья Ди лениво разглядывал четырех актеров. Он мало что знал о театре и его традициях, но предположил, что старик в зеленом парчовом халате с длинной белой бородой, должно быть, старейшина. Однако понять, кто эти двое стоящих перед стариком мужчин и коленопреклоненная женщина между ними, он не мог.
Оркестр замолк, и старик принялся рассказывать о чем-то резким пронзительным голосом и говорил очень долго. Судья не был знаком с чудной протяжной театральной дикцией, поэтому ничего не понимал.
— Что все это значит? — спросил он Хуна.
Старшина тут же пустился в объяснения:
— Старик играет старейшину, ваша честь. Представление подходит к концу; сейчас он выносит решение по жалобе, которую тот малый, что слева, подал на свою жену, которая на коленях. Второй мужчина — это брат истца; он пришел засвидетельствовать его добропорядочность.
Хун немного послушал, а потом взволнованно продолжил:
— Муж уезжал на два года, а когда вернулся, обнаружил, что жена беременна. Он обратился к старейшине, чтобы получить разрешение на развод по причине нарушения женой супружеской верности.
— Тише! — рявкнул через плечо сидящий перед судьей толстяк.
Тут снова грянул оркестр: взвизгнули скрипки, ударили кимвалы. Женщина грациозно поднялась с колен и запела страстную песню, содержание которой судья не смог уловить.
— Она говорит, — зашептал старшина Хун, — что восемь месяцев назад ее муж вернулся поздно вечером и провел с ней всю ночь. И снова ушел еще до рассвета.
Тут на сцене разразился кромешный ад. Все четверо актеров принялись петь и говорить одновременно; старейшина выписывал круголя, тряся головой так, что борода развевалась, словно вымпел. Муж повернулся лицом к публике; размахивая руками, он визгливым голосом пел о том, что жена его врет. Указательный палец его правой руки был измазан сажей, чтобы казалось, будто пальца нет. Его брат стоял, спрятав руки в длинные рукава, и одобрительно качал головой. Он был загримирован так, чтобы походить на мужа неверной жены.
Вдруг музыка смолкла. Старейшина что-то прорычал второму мужчине. Тот изобразил, будто до смерти перепуган: крутился на одном месте, топая ногами и закатывая глаза. Когда старейшина снова закричал на него, мужчина вынул руку из рукава. У него тоже отсутствовал палец.
Оркестр заиграл во всю мощь. Но музыка растворилась в оглушительном реве толпы. Старшина Хун, не отставая от прочих, вопил во все горло.
— Что там у них произошло? — раздраженно спросил судья Ди, когда шум чуть поутих.
— Так это брат-близнец мужа пришел к женщине той ночью! — поспешно объяснил старшина. — Он отрубил себе палец, чтобы жена подумала, будто он и есть ее муж! Вот почему это представление называется «Один палец за одну весеннюю ночь».
— Ну и дела! — сказал судья Ди, вставая. — Пойдем-ка лучше отсюда.
Толстяк перед ним чистил апельсин и небрежно швырял куски кожуры через плечо, попадая прямо на колени судье Ди.
Тем временем на сцене развернули огромное красное полотнище с начертанными на нем пятью большими черными иероглифами.
— Смотрите, ваша честь! — крикнул старшина Хун. — Следующим будет «Три тайны, чудесным образом разгаданные судьей Ю».
— Ладно, — покорно кивнул судья Ди. — Наместник Ю — величайший сыщик нашей славной династии Хань, живший семьсот лет назад. Давай посмотрим, как они его будут изображать.
Со вздохом облегчения старшина Хун вновь уселся на свое место.