Жозеф погрозил Виктору вилкой:
– Ну нет, не вздумайте приплести моих родственников к этому делу!
– Крестный вам не родственник.
– Как это не родственник?! Он был на моих крестинах, он мне имя дал! Фюльбер – член моей семьи!
В этот момент к Жозефу склонился бандитского вида субъект с огромными гвоздями в ноздрях. Субъект пообещал поделиться тайнами искусства засовывать гвозди в нос всего лишь за пять сантимов.
– Но с вас, пожалуй, могу взять плату картошкой, – добавил он, не сводя глаз с тарелки Жозефа.
Тот услужливо сунул тарелку в руки попрошайки, торопливо надел пальто, схватил котелок и устремился к двери. Виктор догнал его на улице.
– Не нервничайте так, Жозеф. Убийство птичницы, безусловно, событие прискорбное, но оно облегчает нам задачу: список подозреваемых уже сократился. На первом месте остается Амадей – он торгует красной бечевкой.
– Прежде чем делать выводы, нужно кое-что проверить насчет Шанталь Дарсон.
– Что? – спросил Виктор, отмахнувшись от починщика плетеных стульев, который предложил ему свои услуги.
– Украдены ли у нее конфитюры.
Глава семнадцатая
Понедельник, 24 января
На левом берегу играли сполохи солнечного света. По Сене неслышно скользила огромная баржа, вдалеке меланхолично гудел буксир. У воды, закутавшись в каррик, сидел Амадей. Он открыл книгу Франсуа де Жене на странице, отмеченной закладкой, и прочитал:
«Мне неслыханно повезло найти этот манускрипт», – подумал Амадей.
Он поднял голову и некоторое время задумчиво смотрел вдаль. Ему чудилось, что в ветвях старого дерева у моста Марии снова каркают вороны, слышится задорный визг детей, играющих в песочнице, опять пахнет яблоками и влажной от утреннего тумана зеленью аллеи, и свежевыстиранным бельем… Закрыв книгу, он прошел по набережной Жевр и углубился в лабиринт улочек квартала Отель-де-Виль, разглядывая фасады домов, дремавших в этом тихом, почти безжизненном уголке Парижа. Кабак пал жертвой времени, уступив место мастерской, где рисовали вывески. На втором этаже здания разместилась дешевенькая гостиница. Но на стене, на уровне человеческого роста, сохранились выбитые в камне буквы: «Средина Мира. Отсюда забрали Луи в 1708-м».
Амадей медленно вдохнул и выдохнул. Здесь находилась «Средина Мира» – трактир с сомнительной репутацией, где двумя столетиями раньше королевские вербовщики, подпоив наивных посетителей, обманом заставляли их подписать согласие на службу в армии, а когда те упирались, не стеснялись применять и силу.
Он повернул назад. Место наконец было найдено, оставалось разыскать «свод галереи», если она, конечно, уцелела в процессе бурной деятельности барона Османа[964].
В этот понедельник, шагая по бульвару Сен-Мишель, Кэндзи чувствовал себя странно: будто его душа юноши, полного радости жизни и надежд на будущее, переселилась в тело пожилого человека. Перед ним расступилась компания студентов, после бурной, веселой ночи не спешивших штурмовать науки. Большинство магазинов еще были закрыты, зато кафе уже ждали утренних посетителей, гостеприимно предоставляя к их услугам натопленные обеденные залы. Но Кэндзи, хоть и был мерзляком, устоял перед искушением зайти погреться. Он направлялся на улицу Дюн к Джине – та сегодня принимала у себя берлинскую родню, которую недолюбливала, и надо было ее поддержать.
Мимо остановки проезжали желтые, зеленые, коричневые омнибусы, и Кэндзи в ожидании своего уселся на скамейку между престарелой дамой, навьюченной многочисленными авоськами, и мужчиной в старомодной одежде: синий каррик с бархатным подбоем, сапоги, панталоны в красную полоску и треуголка. Длинные волосы были перевязаны лентой у незнакомца на затылке; в руках он держал книгу. Поначалу Кэндзи лишь рассеянно скользнул по нему взглядом, но вдруг в памяти всплыли слова папаши Гляди-в-Оба: «Чудила как чудила, одевается точно фраер времен Революции». Кэндзи покосился на незнакомца еще раз – и узнал его. Это лицо он видел на гравированном портрете в книге, которую в «Эльзевир» принес букинист по прозвищу Вонючка.
«Невозможно, – сказал себе японец. – Этот человек давным-давно умер!»
Ждать, похоже, предстояло долго, и Кэндзи, то вставая и прохаживаясь по тротуару, то усаживаясь обратно на скамейку, исподтишка все время рассматривал незнакомца в треуголке. «Готов поклясться: сходство разительное, передо мной двойник того писателя. Может, потомок? И еще вопрос: не Амадей ли это?»
Наконец подъехал омнибус, запряженный парой упитанных лошадей. Кучер на облучке приподнял цилиндр с серебристой лентой, приветствуя будущих пассажиров, и подергал за веревку, скрывавшуюся под теплым пледом у него на коленях. Другой конец веревки был в салоне, у кондуктора, одетого во френч с барашковым воротником, форменные брюки и фуражку. Он дал свисток к остановке. Как только омнибус замер, человек в треуголке поднялся на империал, и Кэндзи не раздумывая протянул кондуктору тридцать сантимов – стоимость места в салоне. Тот бросил монеты в сумку, дернул за веревку и предупредил пассажиров об отправлении.
Путешествие человека в треуголке продолжалось битый час. Сделав пересадку, он вышел из второго омнибуса на улице Баньоле и зашагал кривыми переулками, где обитало простонародье. Кэндзи следовал за ним на безопасном расстоянии между растрескавшимися фасадами приземистых домишек. С улицы Пельпор они свернули на улицу Кур-де-Ну – сельский уголок почти в самом центре Парижа. Здесь среди деревьев и палисадов пристроились ремонтная мастерская, театр-цирк и механизированная лесопилка. Дальше незнакомец, которого Кэндзи мысленно называл Амадеем, взял вправо и на улице Шин скрылся за дверью кабачка. Сквозь замызганное стекло витрины японец видел, как он подсел к стойке и выложил перед собой коробку с домино, на радость скучавшему в одиночестве хозяину заведения.
Пока продолжалась партия, Кэндзи, маясь от безделья, слонялся на холодном ветру по тротуару туда-обратно, размышляя, не прогуляться ли пока по переулку, где в беспорядке теснились лачуги с садиками, обнесенными увитыми плющом решетками, росли тополя и стыли покрытые инеем грядки. Или выбрать прямую как стрела, но безрадостную перспективу, предвестницу выстроенных точно по линейке кварталов, в конце которой маячит больница Тенона[965]? Японец предпочел хаотическое скопление домишек – по крайней мере можно было представить, что летом здесь все утопает в подсолнухах и зарослях валерьяны. Мимоходом он бросил франк в картуз одноногого нищего, прислонившегося к ограде лавки, где шла торговля семенами.
– Благодарствую, ваша светлость! – возрадовался нищий. – Завтра прям с утречка хлобыстну за ваше здоровье!
Тут у Кэндзи за спиной по замерзшей глинистой дороге, изрытой канавами, захрустели шаги. Японец проворно укрылся под навесом бакалейной лавки, переждал пару минут и последовал за незнакомцем в треуголке.
Все магазины на улице Республики[966] еще были закрыты, и Амадей направился к перекрестку Сен-Фарго, где работала продуктовая лавка. Из лавки он вышел с пакетами провизии. Потом Кэндзи пришлось прятаться за уличным писсуаром в ожидании, пока объект слежки закупится картошкой у бродячего торговца овощами.
Дальнейший их путь лежал по улице Аксо, где 26 мая 1871 года были расстреляны пятьдесят заложников-коммунаров. На улице Дарси они миновали ограду пропускного пункта, предназначенного для посетителей Менильмонтанского водохранилища, имеющих особое разрешение. Кэндзи читал в какой-то газете статью об этом грандиозном гидравлическом сооружении; в ней говорилось, что творение инженерной мысли Бельграна занимает два гектара, резервуары скрыты под обширным газоном и в них поступают воды из Дюи и Марны.
Свернув налево, на улицу Сюрмелен, Амадей прошагал по улице Жюстис мимо хлева, где мычали молочные коровы, и вошел в подъезд жилого дома.
[964] Жорж Эжен Осман, барон (1809–1891) – префект департамента Сена, в который входит Париж, и градостроитель, во многом определивший облик французской столицы. – Примеч. пер.
[965] Строительство здания закончено в 1878 г. Сначала больница называлась Менильмонтанской, переименована в феврале 1879 г. – Примеч. авт.
[966] Современная авеню Гамбетта. – Примеч. авт.