– Месье, рыбалка – благородный спорт, и убийство – вовсе не наша цель. К тому же рыбы, обитающие в мутных водах, неудобоваримы. Мы лишь тщимся доказать самим себе, что человек достоин вознестись над прочими божьими тварями, подчинив их своей воле благодаря собственному усердию и упорству, и что в случае успеха милосердие людское может уподобиться милосердию Творца. Ради этого мы готовы терпеть суровые лишения: часами стоять у воды в непогоду и слушать досужую болтовню ближних своих.
Разразившись этой речью, торговец метелками собрал снасти, закинул на плечи мешки с товаром и удалился.
– Недурно излагает, однако! – восхитился Жозеф. – Он кто? Уличный разносчик?
– До того как начал торговать метелками из перьев, он был проповедником. Но однажды, по его собственным словам, глас свыше велел ему отречься от сана и посвятить себя жизни мирской, пойти в народ и помогать ближним, желающим держать в чистоте свои жилища. В переносном смысле, конечно, – пояснил починщик фарфоровых изделий.
– Перья – штука полезная, – покивал Жозеф. – Я их по десятку в год извожу.
Он простоял над душой Гаэтана Ларю еще несколько часов, без умолку болтая в основном о преступлениях с первых полос газет и прежде всего о безголовом трупе с набережной Вольтера.
Гаэтан выдержал это испытание, мысленно напевая модную песенку:
Однако его героизм пропал втуне – ни одной рыбешки поймать так и не удалось.
…Фердинан Питель на цыпочках выскользнул из квартиры – ему совсем не хотелось встречаться этим воскресным утром с тетушкой. Добежав до мастерской, он предался первому из утренних удовольствий – позавтракал двумя круассанами, купленными накануне и оставленными возле печки, на которой ночевала кастрюлька с кофе. Ел он не спеша, наслаждаясь заслуженным отдыхом после трудовой недели и эмоциональных потрясений. Молодой человек чувствовал себя в этот момент одиноким и свободным, как мореплаватель, приставший к пустынному острову. Чего еще можно желать от жизни? Он нашел свой путь, и никто ему не помешает шагать вперед.
Недопитая чашка кофе и крошки так и остались на верстаке – Фердинан с радостью позволил себе нарушить порядок, приберется позже. Он надел галстук-«бабочку», причесался перед зеркалом и вышел из мастерской. В его планах было побродить по набережной Сен-Мишель в поисках какой-нибудь безделушки, чтобы непременно понравилась Шанталь Дарсон, а потом наведаться к ней на птичий рынок.
Но неожиданно чья-то рука легла ему на плечо и сзади окликнули мужским голосом:
– Месье Питель!
И рука, и голос принадлежали Виктору Легри, который поджидал его у мастерской и незаметно следовал по пятам. По выражению лица сапожника нельзя было сказать, что он счастлив видеть типа, известного своей страстью распутывать загадочные преступления, однако книготорговец, несмотря на некоторое сопротивление, увлек молодого человека в сквер у собора, к фонтану Богоматери. Ни снега, ни дождя не было, так что им удалось расположиться на лавочке, вокруг которой тотчас собралась целая стая голубей.
– Говорят, вам тоже довелось пообщаться с господином старшим комиссаром Вальми, – начал Виктор.
– Он вызвал меня на допрос – пустая формальность, – пожал плечами Фердинан. – Мне бояться нечего, я в этом деле никак не замешан. И ни с одной из жертв близко знаком не был.
– А с Жоржем Муазаном? Фюльбер Ботье сказал, что вы покупали у него книги по сапожному ремеслу и антикварные документы. Я читал у Библиофила Жакоба, что мастера вашего цеха подбивают задники дамских туфель телячьей кожей и используют для этого велень из старинных манускриптов, поскольку этот материал мягче кожи обычной выделки и лучше подходит для нежных женских ножек.
– Так делали раньше. Возможно, и сейчас кто-то из моих коллег такими вещами занимается, но я – никогда. Я работаю честно и старые книги у букинистов – кстати, не только у Муазана – покупаю, потому что хочу собрать коллекцию томов «Энциклопедии», имеющих отношение к моему ремеслу, вот и все. А у Фюльбера Ботье язык как помело.
Виктор, наклонившись, подобрал с земли сухую ветку и принялся задумчиво счищать с нее кору перочинным ножиком. Фердинан возвел очи к небу в немом вопросе: когда этот зануда оставит его в покое?
– Ведь еще не доказано, что это Муазану голову отрезали, – сказал он.
– Я склоняюсь к мнению, что именно ему, – отозвался Виктор.
– Ну, если это Муазан, за убийцей далеко ходить не придется – и так понятно, у кого был мотив.
– И у кого же?
– Фюльбер Ботье вечно с ним собачился. В тот день, когда на набережной Вольтера открыл стойку месье Перо, у них опять случилась ссора.
– По какому поводу?
– Фюльбер требовал у Муазана какой-то предмет. Я думаю, речь шла о книге, потому что Муазан все время приворовывал у Фюльбера в его отсутствие.
Голубей прибавилось, они подковыляли совсем близко, и Фердинан разогнал их ногой. Орудуя перочинным ножом, Виктор притворился, что поранился, – вскрикнул якобы от боли и поднес палец ко рту.
– Черт! Порезался! А у меня кровь всегда долго не унимается…
Фердинан Питель сделался белый как полотно.
– Простите, не выношу вида крови. Я… Мне сейчас будет дурно…
Виктор замотал палец платком.