— Что же было дальше на дне рождения?
— Ну, наелись все от пуза. Аженора еще и пряничную свинку с его именем на боку съесть заставили, хотя он всячески отбивался.
— Пряничную свинку? — насторожился Виктор.
— Ее самую. После пирушки Аженор пошел потолковать с осветителями — что-то у них там стряслось. Ну а дальше…
Виктор поднялся со скамейки. Стало быть, Жозеф угадал верный путь — по следам пряничных свинок, предвестниц смерти. Нужно срочно принять меры, пока кто-нибудь еще не стал жертвой… Жертвой чего? Несчастного случая? Злой судьбы? Или яда, подмешанного в пряничное тесто?
Инспектор Вальми проводил взглядом сыщика-любителя, бросившегося ловить фиакр, и беспечной походкой направился к лавочке, на которой сидел Рике Лёсюэр, погрузившийся в созерцание уличных часов.
— Уважаемый, я служу в Префектуре полиции. Позвольте прервать ваши размышления и осведомиться, о чем с вами беседовал тот лже-писака?
— Вот! — оживился Рике Лёсюэр. — Все писаки лгут. А потому что не знают ничего. Говорит, Мария жила на улице Скриб — ну надо же, удумал!
— …Проезд Тиволи, дом четыре-бис. Не кукситесь и не смейте обвинять меня в том, что я расследую в одиночку. К Марии Фералес поедете вы, я подменю вас в лавке, — прошептал Виктор на ухо Жозефу.
— А что я скажу клиентам? Тут один разыскивает «Метаморфозы» Овидия в четырех томах, изданные с тысяча семьсот шестьдесят седьмого по тысяча семьсот семьдесят первый год, — и только потому, что хочет полюбоваться на иллюстрацию Буше «Похищение Европы». Похоже, это будет стоить ему целого состояния… А другой ворчит и торгуется — у нашего «Декамерона», видите ли, переплет, конечно, старый, но слишком ординарный, чтобы выложить за него две тысячи сто франков, которые мы запросили.
— Я ими займусь. Не забудьте главное: пряничные свинки и Мельхиор Шалюмо. Если найдете улики, не возвращайтесь сюда — позвоните мне вечером на улицу Фонтен и просто скажите: «Со свинкой все в порядке». Это будет означать, что завтра в семь часов мы встречаемся в «Утраченном времени», где и обсудим наши дальнейшие действия.
Жозеф сердито оделся — накинул плащ и нахлобучил кепи. «Я весь день на ногах, бегаю тут от полки к полке, а он меня на задание посылает… Впрочем, все-таки шурин у меня молодец — ведь мог бы и сам к свидетельнице, а взял и уступил мне…»
…Через час Жозеф, который сел не на тот омнибус, уехал бог знает куда и заблудился, стоял на мосту Европы и считал железнодорожные составы, извергавшие облака пара. Вдруг сзади кто-то ткнул его кулаком в плечо. Молодой человек резко обернулся, собираясь дать сдачи, но тотчас успокоился, обнаружив перед собой толстяка флегматичного вида в старом коричневом костюме и потрепанном котелке. Толстяк пошмыгал носом, будто принюхивался, как гончая, взявшая след, выхватил в последний момент клетчатый платок и от души чихнул в него.
— Чертова сенная лихорадка!
— Месье Гувье! — улыбнулся Жозеф. — Как всегда, в делах, в заботах?
— Считайте, в командировке. В «Пасс-парту» завелась рубрика «Искусство», и счастливый избранник — я. В галерее на улице Лафит опять выставили какую-то мазню — иду любоваться. У художника ни грамма таланта, зато целый пуд связей. А слышали эту историю? Два месяца назад толпа каких-то кретинов чуть не передралась перед картинами из коллекции покойного Кайботта,[807] которые наконец-то выставили во временном хранилище Люксембургского музея! Как сказал один мой коллега, «эта экспозиция — окончательный приговор живописи, называемой импрессионистской: все, кто представляет ее здесь, за исключением двоих-троих, — импотенты». Невольно задаешься вопросом, кто будет заселять Францию.
— Я! — гордо заявил Жозеф. — У меня ожидается пополнение в семействе, и у месье Легри тоже.
— Осанна! Старые деревья приносят самые сладкие плоды.
— Но я же молодой, месье Гувье!
— Так пользуйтесь этим, мой мальчик, не отказывайте себе ни в чем и ни от чего не отказывайтесь. Посмотрите на меня: перед вами образчик нонконформизма, который сдал свои позиции, погряз в рутине и изнывает от скуки. А вы, Шерлок Пиньо, небось затеяли расследование на вокзале Сен-Лазар?
— О нет, мне нужно доставить книгу клиенту на проезд Тиволи. Не знаете, как туда добраться?
— Проезд Тиволи… что-то знакомое… Вы блестящий фельетонист, молодой человек, но врунишка из вас никудышный. Где же книжка, которую вы собираетесь доставить? Ни один карман у вас не топорщится. Руку даю на отсечение, что вы направляетесь в дом четыре-бис.
— Нет-нет, уверяю вас…
— Да ладно, уж меня-то вы не проведете. Клюзель на рассвете дал мне задание расспросить персонал Опера о смерти некоего Аженора Фералеса.
— Неужели? И что же в этой смерти особенного?
— А то, что за месяц это уже третий из верных слуг нашей Академии музыки, который спустил рукава.[808] Клюзелю ситуация кажется необычной.
— Я внимательно читаю «Пасс-парту», но не заметил никаких комментариев по этим делам.
— О, с тех пор как у нас тираж пошел вверх, Клюзель осторожничает. Пока не удостоверится в надежности источника, ни за что не станет публиковать гипотезы, чтобы не вызвать потом возмущение читающей публики. Зато я знаю пару издателей, которые не боятся разворошить муравейник… Что ж, юноша, проезд Тиволи — это мне по дороге, я вас провожу.
— Месье Гувье, а может, поделитесь сведениями об обитательнице дома четыре-бис?
— Если бы я что-то знал — с удовольствием поделился бы, но пока мы с вами на равных.
[807] Гюстав Кайботт (1848–1894) — коллекционер, художник и меценат, финансировавший выставки импрессионистов. Завещал коллекцию из 68 картин (в том числе Э. Мане, К. Моне, П.-О. Ренуара, Э. Дега, П. Сезанна) французскому правительству, с тем чтобы она была выставлена в Люксембургском дворце, а затем в Лувре, но особого восторга эта инициатива не встретила — во французском искусстве конца XIX в. все еще доминировало академическое направление. (Примеч. пер.)
[808] Выражение, на жаргоне клерков означающее «умер». (Примеч. авт.)