– Я не умею есть палочками.
– Будем есть руками.
– Уже? – воскликнула Стелла, увидев, как Миро закрывает свой лоток (она успела заметить присевшую на скамейку Лору). – Да! Я-то думала, тебя ничем не проберешь, а оказывается, ты такой же, как я: не могу я прожить без любви…
Миро с Лорой спустились к воде. Ни собачьи испражнения, ни запах мочи под мостами не могли нарушить волшебство этого момента. Они шли вдоль Сены, не торопясь, ни о чем не думая. На набережной Турнель они остановились напротив собора Парижской Богоматери.
– Я часто прихожу сюда, – сказал Миро. – Зимой вода порой поднимается вровень с берегом, и каждая проходящая лодка устраивает небольшое наводнение.
– Я здесь как будто бы в первый раз.
– Смотрите, утки!
В ресторане было пусто. Они выбрали стол в небольшой нише, отделанной лепниной с изображениями драконов. Бумажные фонарики и тихая китайская музыка, доносившаяся из невидимых колонок, делали внутреннее убранство еще более экзотическим. Лора рассказывала ему о своей работе, о любимых книгах. Он не вслушивался в слова, наслаждаясь музыкой ее голоса. Она позволила ему сделать заказ. Официант принес два бокала с аперитивом: в них плавали кусочки личи.
Миро поднял бокал.
– За жизнь!
Он чувствовал себя счастливым, был готов на любые свершения. Внезапно он испытал тоску по этому вечеру, который так скоро закончится. Я ухожу, мгновенье за мгновеньем – чьи это слова?..
– Миро – довольно редкое имя…
Он вернулся с небес на землю, провел рукой по волосам.
– Мой отец работал в посольстве в Анкаре. Как-то вечером он подобрал платок, который обронила русская графиня, потрясающая красавица: она была гораздо младше его, ей было всего шестнадцать лет. Он ее похитил. Они укрылись на крошечном островке под названием Миро и зачали меня. Внешность я унаследовал от отца.
– Это правда?
Он взглянул на нее с нежностью и удивлением.
– Уже в детстве я любил выдумывать разные истории и в конце концов сам начинал в них верить. Вы не считаете, что, если во что-то веришь, это что-то становится реальным?
Она задумалась.
– Ладно, ладно, вернемся на твердую, каменистую почву правды: я родился в Париже, мой отец родом из Италии, мать – из Шербура.
Официант расставил на столе тарелки.
– Расскажите о себе, Лора.
– О себе… Что ж. Мне двадцать три года. Детство я провела между двором дома, где мы жили, школой на улице Келлер и фенами для волос. Отца я никогда не видела. Мать держала парикмахерский салон. Она умерла, когда мне было пятнадцать. После этого я жила у родственников. Когда мне исполнилось восемнадцать, я получила наследство – деньги, вырученные от продажи салона. На них я смогла купить это ателье, на улице Патриархов, но я вряд ли проработаю там слишком долго – во всяком случае, мне хочется так думать. Больше всего меня интересует репортажная фотография.
Увлеченно следя за руками Лоры, неловко пытавшейся управляться с палочками, Миро попытался представить себе, какой она была в шестнадцать лет. Наверняка она не слишком изменилась. А вот ты, старик…
– Мне нравится, что вы торгуете книгами, – сказала она.
– Преимущество в том, что у меня всегда есть что почитать… (Миро понравилось, что его профессия показалась Лоре достойным занятием.) Правда, я часто говорю себе, что я дурак, что куда выгоднее было бы продавать сувениры. Особенно часто я думаю об этом в дни, когда выручки нет и настроение хуже некуда.
– Променять Гюго на Эйфелевы башни?
Миро застыл, подняв палочки: он не мог оторвать глаз от ее лица, не мог поверить в то, что она сейчас сказала. Его пронзила острая боль: он вдруг вспомнил, что за череда событий привела его к ней. Неужели и их встреча тоже была предусмотрена сценарием? Почему она пришла на набережную, хотя накануне ясно дала понять, что ему не на что рассчитывать? Знакома ли она с Амели Ногаре?
– Почему Гюго? – хрипло спросил он.
– Я заметила среди ваших книг красивое издание его стихов и вспомнила, как у нас в школе однажды устроили конкурс. Я стояла на сцене, совершенно одна, умирая от страха. Мне нужно было прочесть… Подождите… «Была бледна – не без румянца, / Мала, но волосы длинны, / И говорила…»[1224] Не помню дальше.
Она улыбнулась ему. Впервые за вечер она поддалась порыву и совершенно расслабилась.
[1224] * Первые строки стихотворения Виктора Гюго «Elle était pâle, et pourtant rose», сборник «Созерцания», 1856 г.