Степи Евразии в эпоху средневековья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как уже говорилось, северо-кавказские аланы были язычниками. Очень интересную информацию об их религиозных представлениях можно почерпнуть из анализа обширной коллекции амулетов (рис. 64). Антропоморфные фаллические амулеты в VI–VII вв. (рис. 64, 1, 10, 11, 30) следует связывать с изображением главного Божества Неба, животворящего, олицетворяющего рождающую силу, аналогичного Роду древних славян. В VII–VIII вв. небесный характер божества подчеркивается включением фигурки в кольцо (рис. 64, 31, 39). Из недр культа Небесного Божества у алан возникает дружинный культ покровителей воинов — это уже следующий этап эволюции антропоморфных подвесок (рис. 64, 3, 12). Возможно, культ мужского божества плодородия слился с культом героя-вождя. С культом вождя следует, очевидно, связывать амулеты VI–VII вв. из Преградной [Минаева Т.М., 1957, с. 133–137] и с горы Кугуль (рис. 64, 12), входившие, очевидно, в какие-то сакральные композиции, в которых конь или лев, символ силы и могущества, оказывался необходимой деталью (рис. 64, 2).

Другим примером перехода от культа верховного божества плодородия к дружинному культу служит появление амулетов в виде всадников, опять-таки специфичных для аланских древностей. По этнографическим материалам осетин более позднего времени и нартскому эпосу можно предположить, что этот «покровитель мужчин, всадник на чудном белом коне» [Миллер В.Ф., 1882, с. 242] — Уастырджи, Уац-Георги, в имени которого слилось имя Георгия Победоносца с термином «Уац» (обозначение божества, восходящее к скифо-сарматскому времени) [Абаев В.И., 1960, с. 14]. Интересно, что архаичный культ божьей матери, самый ранний пласт религиозных воззрений, продолжает существовать в эпоху раннего средневековья лишь в виде отголосков старых верований. Об этом говорит единичность амулетов с изображением женщин (рис. 64, 62).

Как, когда и в чем проявлялось знакомство алан с христианством? Уже в комплексах VI–VII вв. Мокрой Балки наряду с обычным инвентарем найдены бронзовые подвески в виде крестика (правда, изображение нетипично и лишь предположительно может быть связано с крестом). К VIII–IX вв. в катакомбах Мокрой Балки и в ряде скальных захоронений найдены гагатовые бусы-пронизки в форме миниатюрных крестиков, а на ряде катакомб Песчанки — процарапанные кресты.

Примером борьбы христианства с язычеством является находка сломанного в древности солярного амулета в катакомбе 10а Гоуста (рис. 64, 109). У амулета грубо обломано внешнее кольцо, в результате чего из круга с вписанным крестом остался только крест. Случай этот позволяет вспомнить описание Моисеем Каганкатваци борьбы епископа Исраила с ношением языческих амулетов, из которых на глазах у толпы он «делал изображения креста Господня» [Моисей Каганкатваци, 1861, с. 205]. Свидетельством взаимопроникновения языческих и христианских мотивов является обычного вида и привычных размеров круглый амулет с вписанным ажурным крестом (рис. 64, 120).

В целом рассматриваемая эпоха — это постепенный подъем и усиление алан в Центральном Предкавказье. Уже к концу VI в. они начинают играть выдающуюся роль в международных событиях. В это время сложилась яркая и своеобразная аланская культура, включившая в себя как черты материальной культуры недавно перешедших от кочевания к оседлости сармато-алан, так и ряд особенностей материальной и духовной культуры местных кавказских племен. Контакты с миром евразийских кочевников продолжались на всем протяжении IV–IX вв. Тюркюты, болгары, хазары простирали свою власть на аланские племена на разный срок, привнося в их культуру новейшие достижения в области вооружения и конского снаряжения и, в свою очередь, быстро меняя свой быт и материальную культуру при тесном общении с ними.

Северо-западный Кавказ (Прикубанье и Черноморское побережье) был занят массивом адыго-черкесских племен, которые больше, чем местные племена Центрального Предкавказья, определяли облик материальной культуры эпохи раннего средневековья, несмотря на проникновение в Прикубанье с северо-востока сармато-алан, а позднее тюрок, а с запада через Боспор на Черноморское побережье Кавказа — готов-тетракситов. Топонимика, преемственность в материальной культуре, сведения античных и раннесредневековых авторов согласно свидетельствуют в пользу этого.

Археологические памятники рассматриваемого времени были открыты на северо-западном Кавказе в конце прошлого века [например, Спицын А.А., 1907а, с. 103–107; 1907б, с. 188–192; Саханев В.Б., 1914, с. 75–219]. Тем не менее, они исследованы еще слабо и неравномерно. Почти не изучены поселения, мало известны места погребений местных племен с территории Прикубанья (рис. 57). Сейчас мы располагаем материалами только с двух могильников (Пашковский и Ясеновая Поляна). Несколько более значительны по количеству материалы из дореволюционных раскопок на Черноморском побережье (Агойский аул, Борисовский, Веселое и т. д.), существенно дополненные материалами из раскопок Н.В. Анфимова в Сопино [Алексеева Е.П., 1964, с. 201] и А.В. Дмитриева в Абрау-Дюрсо [Дмитриев А.В., 1975, с. 106].

Работы последних лет позволяют по-иному представить себе хронологию этих древностей. Так, Пашковский могильник 1 [Покровский М.В., 1936, с. 159–169; Смирнов К.Ф., 1951, с. 155–161], где исследовано не менее 40 погребений, дал коллекцию одновременных вещей не IV–VI вв., как датировали его ранее, а VII в. [Амброз А.К., 1971, с. 107]. Основанием для новой датировки является передатировка нижнего слоя Суук-Су, хронология пальчатых и двупластинчатых фибул, наличие В-образных пряжек как ранних, так и поздних типов, пряжек с квадратной рамкой и полуовальным щитком, круглых серебряных бляшек-накладок, антропоморфных амулетов, фибул, инкрустированных стеклом или же с четырьмя птичьими головками по кругу (последние не найдены в комплексах старше рубежа VII–VIII вв., так же как и бронзовые колокольчики). По аналогии с Пашковским могильник у Ясеневой Поляны следует датировать также не IV–VI вв. [Дитлер П.А., 1961, с. 148–150], а VII в.

Погребения всех эпох, начиная с V в. (небольшое число комплексов) по VIII–IX вв., представлены в обширном могильнике Абрау-Дюрсо. В хронологии могильников северо-западного Кавказа прослеживаются те же закономерности, которые характерны для обширных территорий Евразии. Здесь также редко встречаются комплексы IV–V и V–VI вв. Гунны и здесь произвели массовые опустошения. Во второй половине VI–VII в. можно констатировать появление нового населения в долине Кубани и на побережье. Дальнейшее развитие его представлено комплексами VIII–IX вв.

Локальные различия, проявляющиеся как в погребальном обряде, так и в инвентаре, объясняются притоком населения из разных (соседних или дальних) районов: Крыма, северо-кавказских или азиатских степей.

В первые века нашей эры античные авторы знают на левобережье и правобережье Кубани (очевидно, до Лабы) меотов, на Таманском полуострове — синдов, на Черноморском побережье — ахейцев, гениохов, кораксов, зихов и т. д. вплоть до колхов и лазов.

В раннем средневековье византийские авторы в связи с ирано-византийскими войнами неоднократно упоминают в своих хрониках причерноморские племена, среди которых имя зихов (зехов), или «к-с-к» (касогов), полностью вытеснило имена более мелких племен. Отношения зихов с Византией были дружественными, к ним ссылали неугодных Риму лиц еще в IV в., а по землям зихов вдоль моря или через горные проходы шли миссионеры, торговцы и воины.

Древние авторы ничего не говорят о городах адыгов. Исключением является свидетельство анонимного персидского автора книги «Худуд-ал-Алам», упоминающего укрепление «кешак» в стране алан на Черноморском побережье Кавказа. И, действительно, не считая многочисленных авазгских крепостей в районе Сочи, занимающих естественно укрепленные отроги гор, дополнительно огражденных каменными высокими стенами, сложенными на крепком известковом растворе, мы знаем севернее на территории зихов лишь одну крепость, которую, возможно, справедливо отождествляют со Старой Лазикой. Это большая крепость на левом берегу р. Нечепсухо в 1–1,5 км. от берега моря. Она окружена крепостной стеной толщиной в 2 м. и датируется по керамическому материалу IV–VII вв. Внутри крепости обнаружены руины базилики.

На меотских городищах Кубани (и ее левых и правых притоков) жизнь продолжалась до VI в., а частично и до VIII–IX вв. Городища занимают мысы высоких террас, состоят из центрального округлого холмообразного укрепления, окруженного глубоким кольцевым рвом, и прилегающего поселения, в некоторых случаях также окруженного рвом (например, поселения у хутора Красного, аулов Гатлукая, Пшекуйхабль, Тахтамукай по разведкам Н.В. Анфимова или же у аула Вочепший, Красная Батарейка, Новобжегокай, хутора Ястребовский по разведкам автора). Культурный слой насыщен раннесредневековой керамикой и имеет в ряде мест мощность свыше 1 м. Большинство поселений представлено неукрепленными селищами, возникшими как в V–VII вв., так и в VIII–IX вв. (датировка слоев производится по наличию тарной посуды, привозимой с Таманского полуострова, и по характерной салтово-маяцкой керамике). Занимали они надпойменные террасы притоков Кубани и плато недалеко от речек, впадающих в море.

Отсутствие раскопок на них не позволяет представить ни планировку поселений, ни особенности строительной техники и устройства жилищ.

Что касается абазгских крепостей, то на них сказывается влияние позднего Рима в использовании строительного раствора при сооружении крепостных стен.

О раннесредневековых ремеслах мы можем судить только на основании тех предметов, которые найдены в могилах в качестве погребального инвентаря, поэтому вопрос об орудиях труда освещен очень слабо. В нашем распоряжении имеются лишь серпы из Сопино, случайные находки, хранящиеся в Новороссийском музее, вещи из поздних погребений Абрау-Дюрсо, топоры (они могут быть как орудиями, так и оружием), пряслица, грузила (до 50 штук в одном погребении).

Значительно лучше, чем в Центральном Предкавказье, представлено оружие и конское снаряжение. Найден полный набор оружия как легко, так и тяжело вооруженного всадника. Для V–VII вв. это длинные мечи (рис. 62, 13, 45, 46), массивные обоюдоострые кинжалы с двумя или тремя выступами у рукояти (рис. 62, 43, 62) (например, А.В. Дмитриев в могильнике Абрау-Дюрсо обнаружил 26 кинжалов с тремя выступами), листовидные наконечники копий с треугольными выступами у основания пера (рис. 63, 60), трехлопастные стрелы (рис. 62, 8).

Для раннего периода могильника Дюрсо характерны специальные погребения взнузданных и оседланных коней (иногда вместе с ними положено и оружие). А.В. Дмитриеву впервые удалось найти in situ металлические обкладки седла с чешуйчатым и точечным орнаментом и предложить новую реконструкцию гуннского седла с твердой конструкцией (Дмитриев А.В., 1978). В комплексах этого времени найдены двукольчатые удила, у которых на внешнее кольцо подвижно надевалось дополнительное кольцо для прикрепления повода, а на внутреннем закрепляли ремни оголовья (рис. 60, 1). Иногда в первое кольцо вкладывались лопаточкообразные псалии. Однокольчатые удила использовались с прямыми или слегка изогнутыми псалиями, кончающимися шишечками (рис. 62, 1, 2).

В VIII–IX вв. заметно меняется характер оружия. Длинные мечи заменяются длинными слабоизогнутыми саблями с прямыми или ромбовидными с утолщениями на концах перекрестиями (рис. 62, 91) либо совсем без перекрестий. Наконечники копий употребляются втульчатые с узким ромбическим пером (рис. 62, 110), удлиненно конические (рис. 62, 108), а также с коротким листовидным пером и с треугольными выступами у основания. Очень многочисленны типы наконечников стрел: трехлопастные (рис. 62, 157, 158), угловатые и овальнолопастные (рис. 62, 107), плоские (рис. 62, 104), треугольные и прямоугольные, трехгранные, крупные черешковые с отверстиями у основания. Топоры узколезвийные с молотковидным обухом (рис. 62, 155). Защитное вооружение представлено железными кольчугами, сплетенными из небольших плоских колечек (рис. 62, 111), шлемами с кольчужными бармицами, стальными наколенниками, наплечиками, поножами.

Конское снаряжение характеризуется восьмеркообразными стременами (эпизодически появлявшимися уже в предшествующий период) и стременами с прямой или вогнутой подножкой, прямоугольным или сегментовидным отверстием в вытянутом трапециевидном ушке. Двукольчатые удила соединялись с поводом и оголовьем при помощи дополнительных колец большого или малого диаметра или псалий (S-овидных или прямых стержнеобразных с фигурными утолщениями) (рис. 62, 126).

Керамическое производство адыгов эпохи раннего средневековья представлено большими коллекциями целых сосудов из Пашковского, Ясеновополянского и Тлюстенхабальского могильников Прикубанья, из Сопино, Абрау-Дюрсо, Борисовского на Черноморском побережье и фрагментами керамики из культурных отложений поселений. В ряде пунктов найдены гончарные печи (с. Ахштырь на р. Мзымта, Колосовка на р. Фарс).

Изучение керамики позволяет определить ее характерные признаки и отличие от аланской, уточнить границы адыгских племен. В керамике (особенно заметно это в Прикубанье) сохраняются традиции меотской культуры с рядом сарматских элементов. Лепная кухонная керамика представлена тщательно изготовленными горшками, по формам и тесту восходящими к позднемеотским, с резко отогнутым венчиком, гладким или орнаментированным насечками. Тулово покрыто беспорядочным волнистым или линейным орнаментом. Столовая посуда очень разнообразна. Это многочисленные сероглиняные и красноглиняные миски и кувшины, украшенные желобками, лощеными полосами, зигзагами (рис. 67). Кроме того, на Черноморском побережье Кавказа в могилах найдены краснолаковые блюда и кувшины (рис. 67, 1, 2).

Красноглиняные сосуды по своему происхождению связаны с Боспором, сероглиняные же указывают на самостоятельный путь развития из меотских форм с сохранением тонкоотмученной серовато-голубой глины со слегка красящей поверхностью, полосчатым светлым лощением, с сильным влиянием сарматской (пережиточные формы зооморфных и витых ручек, налепов в верхней части ручек) и позднеантичной боспорской традиции (канфаровидные, а позже эйнохоевидные сосуды) (рис. 67, 11).

В VIII–IX вв. сильно уменьшается процент лепных сосудов. Кухонная керамика делается на гончарном круге, но остаются старые формы и орнаментация. Это сероглиняные небольшие горшки с прямым или резко отогнутым венчиком и покатыми плечиками. Орнаментация представлена рифлением, волнистым орнаментом, насечками по венчику. Кувшины, особенно на Черноморском побережье, красноглиняные ойнохоевидные. Продолжают бытовать двуручные сосуды (рис. 67, 8), красноглиняные и сероглиняные кружки. Появляются высокие красноглиняные кувшины с внутренним смолением, привезенные, вероятно, из Таматархи (Тмутаракани). Датирующими являются амфоры с мелким рифлением VIII в., бороздчатые амфоры VIII–IX вв. «салтовского» типа.

Среди керамики можно выделить отдельные группы, связанные с проникновением разноэтнических элементов на территорию адыгов, — сосуды в виде кубышек из могильников Пашковского, Ясеновополянского и Абрау-Дюрсо (рис. 67, 3, 10, 13)наряду с желтоглиняными кувшинами могут быть связаны с болгарами; отдельные лепные сосуды с орнаментом роскошного стиля на сельских поселениях, близкие керамике кочевнического гарнизона Саркела, могут быть связаны с хазарскими печенегами, которые локализованы примерно в этом районе автором «Худуд-ал-Алама». На левобережье и правобережье Кубани найдены отдельные кувшинчики, типичные для салтово-маяцкой культуры.

В могильниках нередко попадаются типичные для середины I тысячелетия н. э. стеклянные сосуды с каплями синего стекла и богатый ассортимент женских и мужских украшений.

Поясные наборы из наиболее ранних комплексов Черноморского побережья Кавказа характеризуются бляшками-накладками, пряжками и наконечниками с прорезной орнаментацией, изображающей схематически человеческое лицо (рис. 61, 1). Сопоставление этих материалов с материалами Центрального Предкавказья и евразийскими комплексами подтверждает гипотезу о проникновении этого типа наборов из Византии или сложении его в Северном Причерноморье в середине или второй половине VI в. под влиянием византийского ювелирного ремесла.

Набор женских украшений связывает памятники Черноморского побережья Кавказа, в частности район евдусиан, на территории которых находился могильник Абрау-Дюрсо, с крымскими памятниками типа Суук-Су, что позволяет автору раскопок А.В. Дмитриеву видеть в нем памятник, оставленный переселившимися готами. Это парные двупластинчатые фибулы, часть которых настолько специфична (рис. 62, 63, 64), что не имеет точных аналогий; серьги серебряные с напускным 14-гранником, калачикообразные и с гроздевидной подвеской; гладкие и витые гривны; богатый набор каменных и стеклянных бус, причем мозаичные бусы указывают на связь с Египтом в VI в. [Andrae R., 1973].

Не отрицая связи с Крымом, нужно подчеркнуть близость не только мужских, но и женских украшений к раннесредневековым адыгским материалам Прикубанья, что при местном облике керамики несомненно говорит о смешанном характере культуры, возможно адыго-готском.