Запрещенный Союз – 2: Последнее десятилетие глазами мистической богемы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Зато продавали шкуры!

У меня аж дыхание перехватило. Откуда они узнали, что я занимаюсь перепродажей соболей? Моими клиентами были номенклатурные портные, платившие за шкурку до трехсот рублей, тогда как я сам брал их по полтиннику. Пушнину мне поставлял Сережа Борода — хипповый человек родом из Костромы, похожий на члена группы Black Sabbath. Он играл в рок-группе на барабанах и пел фальцетом «Paranoid» на танцах в «Железке».

Помимо соболей я скупал у Бороды русские иконы и итальянское серебро, точнее, «квадратные» серебряные цепочки итальянского производства, на которые одно время в Таллине был совершенно фантастический спрос. Ситуация становилась критической. По советским законам соболя приравнивались к золоту и иностранной валюте, а тут еще светили иконы с серебром!

— Что, продавали? — службист злорадно торжествовал. — И не отпирайтесь, мы же знаем, что шкуры вам привозил из Средней Азии гражданин Кеэс!

Я не поверил своим ушам: ах вот что за шкуры! Дело принимало анекдотический оборот. Ведь речь в данном случае шла вовсе не о подрасстрельных сибирских соболях, а всего-навсего о каких-то там туркменских баранах.

Краткое содержание всей истории таково. Однажды ко мне явился «гражданин Кеэс», он же Вяйно, и рассказал, что привез из азиатской поездки роскошную коллекцию оригинальных каракулевых шкур. Теперь их нужно было продать, и Вяйно, зная мои обширные связи, предложил партию: шкуры — налево, прибыть — пополам. Таким образом он собирался профинансировать свою (нашу) программу по выезду из СССР. Вяйно рассказал, что купил по случаю в Ходжейли два десятка шкур абсолютно элитных баранов и всего-то по 100 рублей за штуку. При этом готовая каракулевая шуба из шести-семи шкур стоила в простом советском магазине порядка 15 тысяч рублей.

Поскольку у меня был выход на меховое ателье, куда я сбывал своих соболей, я согласился участвовать в бизнесе. В качестве образца Вяйно дал мне небольшой лоскуток нежнейшей шкурки, совершенно белой и отлично выделанной. Мои знакомые в ателье были в полном экстазе и согласились уплатить 20 штук за всю партию оптом. Таким образом, чистый навар должен был составить до 1000 процентов!

В условный день и час Вяйно приехал ко мне на крупногабаритной тачке, набитой драгоценными мехами. Каждая шкура была запакована в отдельный пластиковый мешок, обмотанный сверху толстым слоем целлофана. Мы вместе отправились в ателье. Там нас встретили с энтузиазмом:

— Барашков привезли? Давайте их скорей сюда!

Наконец, когда все упаковки были перетасканы на пятый этаж, а тачка отпущена, главный шкурных дел мастер, с которым я договаривался, достал сверток с деньгами:

— Ну вот, ребята: давайте сейчас еще раз проверим товар и рассчитаемся!

Мастер взял со стола огромные ножницы и начал взрезать первый пакет. Как только герметичность упаковки была нарушена, в комнате потянуло гнильцой. А когда наконец хозяин заведения извлек на свет божий саму шкуру, нас всех, стоявших вокруг, хватил кондрашка: вместо ожидаемого тонкорунного белька по образу и подобию представленного мной лоскутного эталона перед нами лежала покрытая грязной шерстью и какой-то тлей вонючая негнущаяся фанера.

Вяйно перевернул «каракуль» кожей вверх, и тут выяснилось, что шкура-то наша не только совершенно не обработана, но даже не очищена от органических остатков после снятия! Она в полном смысле слова смердела, распространяя в пространстве тягостные, тошнотворные миазмы.

— Окно! — закричал мастер. — Откройте кто-нибудь окно!

Он зыркнул на меня ошалело-вопрошающим взглядом. Я переадресовал этот взгляд Вяйно. Тот не стал ничего комментировать, а просто бросился к другой «куколке» и стал ее лихорадочно тормошить. И снова — вонь и тля.

— Эй, дорогой, — протянул к нему руку мастер, — оставь это все, не надо тут пыль поднимать.

Это было классическое кидалово. Вяйно рассказал, что шкуры ему предложили молодые чабаны, с которыми он познакомился чуть ли не на вокзале. Они уверили парня, что тот может приобрести самый настоящий каракуль высшей пробы по совершенно бросовой цене. В самом деле, что там сотня, если минимальная цена за такое руно — штука! Вяйно воспринял весь базар за чистую монету и с эстонской основательностью поехал домой, занял под проект денег и вернулся в Ходжейли с необходимой наличкой. Все побочные расходы — дорога туда-сюда, договоренности с проводниками о провозке товара и т. д. — обещали быть сторицей компенсированными.

Единственная накладочка состояла в том, что, осмотрев демонстрационный лоскуток (тот самый, что он потом передал мне, а я показал нашим клиентам), Вяйно позабыл проверить содержание самих целлофановых пакетов. Вернее, не то чтобы позабыл, а просто поверил «чабанам» на слово: а как же иначе, ведь на Востоке люди духовно продвинуты, врать не будут… Вяйно до последней минуты совершенно не сомневался, что в свертках лежат самые настоящие каракули. Там и оказались каракули — да не те!

Однако нет на свете такой вещи, которая не могла бы служить товаром. Покупателей на шкуры — уже не как каракулевые, но именно такие, как они есть, неочищенные сырцы, — нашел Алис. Подобно мне он работал с оздоровительными группами, обучая людей основам восточной терапии и автотранса. Он активно распространял в среде своих подопечных и их ближних различные «гомеопатические» средства и традиционные народные снадобья типа мумие, золотого корня, облепихового масла. Именно ученикам сбыл Алис наши туркменские каракули под брендом «лечебных медитационных шкур» — по 200 рублей за штуку! Таким образом Вяйно отбил свои затраты, а вторую часть прибыли Алис взял себе в качестве гонорара.

Когда службист сказал про гражданина Кеэса, я понял, что соболя здесь ни при чем. Однако как могла Танина мама узнать про наши с Вяйно дела? Откуда ГБ известно про шкуры? От портных? Или от Алисовских йогов? По факту Контора не могла меня ни в чем конкретно уличить, никаких вещественных доказательств у гэбэшников не было.

Тем не менее на свой запрос о выезде на постоянное жительство за границу я вскоре получил официальный отказ без объяснения причины. В резолюции лишь говорилось, что мой выезд к законной жене кем-то там «сочтен нецелесообразным». При этом все остальные наши люди, в том числе Ирина, получили зеленый свет с первого раза. Но локомотив истории было уже не остановить. Весной 1987 года я наконец обрел долгожданное разрешение.

Вскоре после этого в Таллин на гастроли прибыл степановский «Корабль дураков». В те времена мастер Джи в сопровождении своих телохранителей Кости и Гурама путешествовал по стране в составе бригады грузчиков, сопровождавших гастроли джаз-оркестра «Арсенал» под управлением Алексея Козлова. В действительности это «Арсенал» путешествовал на борту «Корабля дураков». Через меня Владимир также передал приглашение на представление своему старому другу Хальянду Удаму. Они не виделись двадцать лет. Мы все встретились в фойе концертного зала театра «Эстония» за чашкой кофе и графинчиком коньяка. Это был истинный момент бодрствования, вкус которого запоминается навсегда…

В молодости друзья были членами одного карасса. Сейчас Хальянд переводит Омара Хайяма с персидского на эстонский, Владимир — реализует хайямовские притчи сценическими средствами русского театра. А тогда музыкальные выступления коллектива сопровождались модными в те времена роботообразными движениями, которые воспроизводили актеры в масках. Абсолютный Мейерхольд. Джи трактовал действо как перформанс, обнажающий монстроидальную природу современного человека, его фатальную механистичность… Это была последняя встреча людей, замкнувших московско-балтийскую инициатическую дугу, в результате чего возник некий интеллектуально-мистический антипод рационалистически-сциентистской тартуско-московской школы[174].

Между тем отлет приближался. Отвальные были устроены две: одна в Эстонии, под Таллином, на хуторе у Аарэ, другая под Москвой, на даче у Хайдар-аки. На хуторе собрались человек тридцать, включая Каландара и группу девушек в индийских сари из Ириного танцкружка (саму Ирину «отгуляли» месяцем раньше, и в это время она уже загорала в шезлонге в Андах). Апофеозом пиршества стало коллективное камлание вокруг огромного костра, который сложили из мебели хозяина.

Дмитрий Петряков писал: «Это все у костра было. Не помню, что там готовили. Но Каландар вдруг неожиданно бросился мне головой в живот с отчаянным воинственным криком. Я его принял, завалил и локтем прижал горло, как змей обычно прижимают. Он потрепыхался. Но я не отпускал, покуда он не прохрипел клятву о том, что больше безобразничать не будет…»

А на следующее утро Каландар, к ужасу Аарэ, устроил на хуторе полный разгром: перевернул шкаф с посудой, еще там что-то посшибал — и свалил по-английски, не прощаясь.

На подмосковной даче все было скромнее. Здесь за тремя бутылками пшеничной водки собралось секретное совещание большой тройки. Пилось на свежем воздухе просто гениально, а выделяемая тепловая волна тут же переводилась в жар интеллектуального брейнсторминга, полностью снимавшего своей предельной метафизической трезвостью всякий эффект физического опьянения. Видимо, именно так пьют водочные шаманы, управляющие неизвестными простым смертным потоками сознания. Мы пытались манипулировать силами истории в режиме интеллектуальной воли, седлавшей тигров антропогенных паттернов. Боюсь, что человеческой композиции и ее идолам от нас в ту ночь крепко досталось…

Наутро голова совершенно не болела. Прямо с дачи я поехал к тете Саше, где меня дожидались мама и тетя Соня. В этот день я улетал в Новый Свет. Мама с тетей проводили меня в «Шереметьево-2». Мама очень переживала, но я просил ее не волноваться — ведь все к лучшему! В два часа пополудни с 90 долларами в кармане и билетом в один конец я взошел на трап трансконтинентального лайнера, отправлявшегося по маршруту Москва — Шеннон — Гандер — Гавана — Лима. Включились бортовые турбины, машина вырулила на старт, разбег, взлет…

9. Невыносимая легкость бытия

Санкт-Петербург — Москва — Душанбе, август 1991

[174] «Борис Гаспаров в нескольких очень интересных статьях о феномене тартуско-московской школы пишет о ее эзотеричности, об условном теоретическом языке, который служил как бы паролем для вхождения в это закрытое общество, о замкнутости как принципе организации – тартуская семиотика существовала в определенной степени „для своих“, и ее сциентизм, наиболее наглядно выражавшийся в усложненной терминологии, выполнял еще и заградительную функцию» (Виктор Живов. «Московско-тартуская семиотика: ее достижения и ее ограничения»).