Обезьяны и солидарность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда-то я листала сборник народной эстонской поэзии и нашла там такую песенку из Вайвары:

Такие песни существовали в разных вариантах, и в сборнике они составляли отдельную тему. В определенном смысле я восприняла ее как солидарный привет из далекого прошлого. Если, конечно, исключить, что песни все-таки заканчивались тем, что в конце концов нечаянным образом какой-то, пусть даже хилый, младенец появлялся в колыбельке, а мне это до сих пор не удалось.

В свое время, разумеется, я избегала беременности. Но незадолго до тридцатилетия решила больше не откладывать, и за это время предприняла попытки с несколькими мужчинами. Доктора утверждали, что все в порядке, нет ни одной причины, по которой этого не должно было произойти. Но это не происходило. И я все больше раздражалась; отношения с мужчинами становились все более нервозными и хрупкими, каждый новый цикл казался мне «последней возможностью». Упитанный младенец, изображенный на упаковках овуляционных тестов, злил меня все больше, мне хотелось подрисовать ему рога, бороду и очки.

Мне подобных честили и в народе, и в масс-медиа. Разговоры о приросте населения меня не слишком трогали — сделать ребенка «отчизне» я считала извращением, хотя и понимала культурологически-сентиментальную сторону «эстонского вопроса», как и осознавала то, что деревенский дом какой-нибудь бабушки может быть очень дорогим, и мысль о том, что через два столетия его больше не будет, может по-настоящему опечалить. Бедный родной эстонский язык, бедный родной идентитет. То, что для нашего поколения зарабатывать пенсию будут иммигранты, не казалось самой страшной перспективой. Разумеется, я поддерживала решения и тех женщин, которые не собирались заводить детей. Иногда думала, как же легко было бы стать одной из них. Но я не стала.

Хотя знала многих, кто внешне казался не желающим заводить ребенка и, может, даже иронизировал над темой, но на самом деле уже давно мучился этой проблемой. Я обнаружила, что у несчастных не-матерей и не-отцов могло бы быть эмоциональное право отлупить ноющих о приросте социологов и экономистов, — именно в случаях, когда те принимались воздействовать на эмоции и упрекать бездетных. Но можно ли было требовать, чтобы, составляя основанные на фактах предсказания, сторонники прироста в интересах политкорректности каждый раз добавляли примечание «Мы не желаем этим оскорбить тех, кому до сих пор не посчастливилось заиметь детей». Это бы сочли смехотворным. То, что кому-то причиняли боль, было неизбежно. Но столь же неизбежной — тяжелый случай — могла бы стать и затрещина беззаботным воспевателям прироста.

Разрывая отношения, я обдумывала возможности искусственного оплодотворения, но боялась, что это подействует на меня удручающе. При мысли о том, что даже в момент зачатия ты окажешься совершенно одинокой (ну хорошо, с медиками, но они не считаются) и не сможешь прикоснуться к биологическому отцу будущего ребенка, становилось по-настоящему грустно.

Что касалось приемных детей, я почему-то была уверена, что чиновники не доверят мне чужого ребенка. Во-первых. А во-вторых, чего уж там скрывать, я чувствовала, что это «не то». Нет, ну откуда же оно могло стать «тем самым». Все мы (то есть люди) разделяем, как считается ныне, 99 % генов, (когда-то этот показатель был выше — 99,9 %, но потом обнаружили, что число копий может быть больше, чем один ген от каждого родителя). Один мой друг по поводу столь большого совпадения генов сказал, что все люди «это одна и та же тварь». Но я чувствовала, что хочу именно себе подобную «тварь», которая разделила бы со мной и аллель расходящихся генов. Я верила, что с таким ребенком чувствовала бы себя увереннее и могла бы к нему серьезно привязаться, даже если он меня предаст: во всяком случае, в моих глазах это не превратило бы мою привязанность в абсурдную. Разумеется, я догадывалась, что любить кусок самое себя лишь по той причине, что это твой собственный кусок, в каком-то аспекте могло показаться совершенно абсурдным (или еще — до чего ужасная Blut-идея даже если оставить в сторону Boden!) Но именно так я, к сожалению, чувствовала и верила, что в чувствах своих я не единственная, кто так чувствует. Для возражений невозможно было дать слово тем, у кого дети имелись.

На самом деле на вопрос, почему ты хочешь именно своего ребенка, трудно ответить без того, чтобы не погрузиться в биоэссенциализм, или не впасть в эго-евгенику, или ввести в игру силу воли. Вполне возможно, что я хотела стать эдакой крутой прародительницей, которая не могла уйти прежде, чем продуцирует хотя бы одного жизнеспособного потомка. Может, я хотела стать гордым звеном в цепи «митохондриальных Ев», хотела, чтобы у потенциальной «маленькой твари» была именно моя, принадлежащая именно мне, а не какой-то другой женщине митохондриальная ДНК. Подумайте о мире через двести лет со знанием, что у вас есть дети. И потом со знанием, что у вас их нет. Для меня эмоциональные проекции очень различались.

После долгих размышлений на эту тему мне показалось, что этот вопрос обнажает так много внутренних слоев, что его просто невозможно задать другому человеку.

Но сейчас я должна была мобилизоваться.

Прежде всего я подумала о Дарио — о моем-несмотря-ни-на-что-близком-друге-на-все-времена, мог ли он быть доступным в ближайшие 48 часов. У Дарио были красивые черты лица, большие выразительные глаза, талант художника, он обладал высокой пространственной интеллигентностью и социал-демократическими взглядами, был добросердечным, интравертным, пассивным. Лететь за ним в Италию показалось достаточно истеричной идеей, и все-таки я раскрыла сайт Estonian Air. Так. Когда я написала сегодняшнюю дату вылета, пришло сообщение: «„The following error(s) occurred“. Желаемая дата вылета слишком скоропалительна. Действительны рейсы после 10 часов и в течение 10 месяцев.» На следующий день я могла бы полететь в Милан в бизнес-классе Estonian Air, билет в один конец стоил 7334 кроны. Я бы прибыла на место в 16:50, по-нашему времени в 17:50. Через Копенгаген я бы прибыла раньше и дешевле — за 4100 крон в 10:50. Черт — а что, если? Я послала Дарио сообщение: «Как дела, чем занимаешься? Не хочешь ли немного передохнуть?:)»

Перешла на кухню и поставила воду для чая. Заварила зеленый чай с имбирем и лимонницей, который купила в экомагазине.

Услышала, как в другой комнате запищал телефон, сигнал сообщения, довольно оперативно. Ох-хей. Сейчас увидим. Какой странный способ сообщения: прежде чем узнать о хорошем или плохом, услышать да или нет, раздавались эти фатальные писки. Голос чистого контакта. Голос чьего-то существования.

«Мы с мамой и Пьетро в Швейцарии, в горном домике, здесь хотя бы есть чем дышать. Отдых был необходим! Завтра вечером в Лугано концерт Элио. Чем хорошим ты занята? XXX!»

Ясно. Домик в горах. Мама и Пьетро. Возможность приближалась к нулевой отметке. От абсурдной идеи полета ради зачатия можно было отказаться. На мгновение подумала о поэте-египтянине, который обитал в Финляндии и с которым во время недавнего фестиваля у меня была короткая связь. Мужчина не терялся и время от времени писал э-мейлы на тему we could have more fun together. Удастся ли мне заполучить его на сегодняшний вечер? Выудить на часок-другой из объятий семьи, заманить в какой-нибудь дешевый отель? У 49-летнего мужчины недавно родился четвертый ребенок, значит, год назад его сперма была весьма предприимчивой. Но каким бы предприимчивым он ни был в тот раз, если бы я панически принялась его выдергивать сейчас, он бы навсегда съежился. Подумала еще раз о своем экс-любимом, который жил в Берлине, теперь у него была зрелая сорокалетняя подружка и вместо хиппового свободомыслия целая гроздь моральных принципов. Нет. Любой зарубежный десант был бы бессмысленным.

Я сделала глоток экочая и, быстренько смолов горсть орехов, закинула в рот, не ощутив никакого вкуса. Затем снова взяла телефон.

Контакты. Ааре X. Ааре П. Ааре Т. Айгар Ремонт. Айвар Р. Айн К. Алексей Металл. Алан М. Алар С. Алессандро. Алессандро Коррьер. Алессандро Диарио. Андерс Г… Я прощелкивала телефонную книжку туда-сюда и чувствовала, как начинает биться сердце, когда я замираю над очередным мужским именем. Мне даже показалось, что при этом трепещет моя футболка защитного цвета. Мое тело страдало под верховной властью навязчивых идей и эмоций. Бедные невинные номера за именами моих друзей вообще ни о чем не догадывались и открывались передо мной, готовые производить сигналы по легкому нажатию пальца. Мои друзья. Мои друзья?

Я вдруг почувствовала, как умопомрачительно хрупка сфера дружбы. Тончайший конвенциональный лед, сломать который легче легкого. Я боялась, что своим предложением могу ступить туда, где сфера дружбы заканчивается, выйти за пределы тех условий, которые составляют это милое явление. Я боялась обнаружить, что за пределами определенных границ дружбы вообще не существует. И могло ли служить такой границей предположение, что я не потребую от другого, чтобы он разделил со мной свое физическое? Может ли дружба все-таки предпочитать некие удобства? Будем друзьями, потому что нам так удобно. Образ меня, составленный моими знакомыми, после такого предложения может исказиться. Неизбежно выяснится, что у меня кризис. Друг, попавший в кризис, может и не проявлять тех качеств, из-за которых он когда-то понравился. Ах, да что это я? Ведь на самом деле я еще никому не позвонила и никакого предложения не сделала, так что реальных данных о реакции моих друзей у меня не было. Эксперимент важнее, чем спекуляции! Я нажала большим пальцем клавишу и принялась просматривать список контактеров.

Хавиер? С Хавиером два года назад у нас случился роман, затянувшийся на месяц. Он учился в докторантуре игре на скрипке, хотел стать скрипачом с докторской степенью. Он писал комбинаторные стихи, его спина и грудь были покрыты длинными и прямыми черными волосами, и он не очень подходил мне в постели. В основном он обожал говорить о своем творчестве и при описании очередной творческой идеи мог с удручающей эмфатичностью прервать на половине жизненно важный процесс, например, приготовление соуса-карри, открывание бутылки или снятие брюк. Но у Хавиера были сверкающие карие глаза, вполне симпатичные черты лица, хорошие зубы, красивые уши, нескончаемая энергия и угольно-черная шевелюра, проявлявшая, впрочем, склонность к облысению. Я посмотрела его номер: клиент Elisa. Задержала палец на зеленой кнопке, глубоко вдохнула и выдохнула. Ну чего там, давай!

— Алло! Алло! Какой сюрприз! Какой приятный сюрприз, должен признаться!

— Привет.

— Чао! Рад слышать!

— Хм, да. Ну как дела?

— О, прекрасно, спасибо за вопрос! Я только что из Амстердама, выступал на фестивале альтернативных искусств, исполнял свои стихи со скрипкой и голосовым модулятором. Не хочу хвастаться, но могу сказать — это был триумф!

— Надо же. Здорово.

— Я непременно должен рассказать тебе, у меня теперь несколько творческих методов, и один из них — техника сфер.

— Об этом ты мне уже рассказывал.

— Вот как. Но есть еще триадо-гексагоновая техника и, пожалуй, самая классная осмотехника. Да, осмос точно самый замечательный.

— Да. Звучит. Послушай, а что ты думаешь, если мы возьмем по стаканчику доброго вина и обсудим этот гексагон, а заодно и осмос?

— Совершенно согласен. Знаешь, я должен показать тебе одно произведение, которое выстроено, как треугольник Серпинского: маленькие структуры точно такие же, как большие! Ой, ты должна увидеть. Вернее — услышать, ведь в конечном итоге оно проявляется в колебаниях, слышимых человеческому уху. Огромное, воздушное и умопомрачительное произведение! Но у меня еще есть гексагон, исходящий из триады, в определенном смысле диалектическая фигура, постоянное преображение противоположных триад…