— Эг-гэй… — нелюдским, подпрыгивающим хрипом произнес капитан и с отчетливым стуком захлопнул рот, жутко лязгнув зубами. Старшина качнулся и едва не упал — сердце ахнуло кувалдой в затылок: оказывается, он забыл дышать.
Подводная лодка — по размерам и обводам океанская, но незнакомой серии — жутчайше безлюдная и грозная, мокро поблескивая мятой черно-ржавой сталью покатых бортов, бесшумно замедленно покачивалась в серой, шипящей газировкой воде; изредка с отрывистым клокочущим гулом из оранжево-красных изнутри решеток-щелей балластных цистерн бурляще выливался, выбрасывался широкий гейзер воды, вскидывался до жирно лоснящейся палубы и, мокро гремя, скатывался грязной рваной пеной за борт; на носовой палубе, за ограждением низколобой угрюмой рубки длинно торчало дуло как минимум 105-миллиметровой пушки. Да, сомнений быть не могло: на черной, с типично немецким выступающим в корму веерным релингом рубке тускло светилась вылизанная глубинным давлением, изъеденная свирепой солью океанской волны, исхлестанная свирепыми мокрыми ветрами серо-белая, разрисованная потеками рыжей ржавчины, широченная латинская надпись бортового номера «V-097».
Сэнди спиной вперед отпрыгнул от самолета и, с шумом грохнувшись боком на гальку, сипло заорал:
— Этот! Эти!.. — и неожиданно закашлялся.
Русские, полусогнувшись-полупривстав, каменно торчали над своим валуном; крик Сэнди тряханул их — и уже через секунду Кузьменко мчался огромными прыжками к самолету, рвано крича:
— Прочь! Сэнди, прочь от машины! Под камни, пацан! Под камни!
Старшина, хрустко буцая сапогами, добежал до сложенных у хижины ящиков и коробок, подхватил на руки прислоненный к ним пулемет и устремился проваливающимися тяжелыми прыжками по осыпи вверх, путаясь ногами в болтающейся патронной ленте. Захлебываясь, он на бегу сумел-таки выровнять ленту и передернуть затвор. Кузьменко же непонятно зачем неожиданно подхватил Сэнди под мышки и, хрипя, поволок под укрытие откоса, а тот от неожиданности даже не отбивался.
Через секунду все стихло.
Высоко в скалах замер, выставив ствол пулемета, старшина; под обрывом, внизу за обломками валунов, рядышком лежали, приподняв головы, капитан и Сэнди.
— Где твой «кольт»? — почему-то одышливым шепотом спросил капитан, не сводя глаз с подлодки, медленно разворачивающейся лагом[90] к волне.
— Что? A-а… Вот. Вот он, — бледный американец показал из-под куртки свою дуру.
— Молоток… А моя-то пушка тю-тю, — тоскливо сказал капитан и быстро отер лицо. — Тама, в кабине.
Сэнди, отвалившись на бок, неспешно выволок пистолет и деловито-спокойно, будто готовился дрова рубить, передернул затвор. Капитан задрал голову, поглядел вверх и непонятно сказал:
— A-а, была не была. Все равно они нас видели. Тем более — самолет. Чего уж… Старшина!
— Я-а-а… — донеслось сверху.
— Готов?
— Еще бы…
— Я иду к машине! Полезут на палубу — бей!
— Не полезут, — негромко возразил Сэнди, разглядывая лодку.
— Эт почему?
— Нас видели.
— Тем более! — сердито сказал капитан, напрягся лицом, сказал в себя шепотом: — Ну, давай! — и рывком встал.
Сэнди задержал дыхание, сощурясь поверх ствола.
Капитан ждал, стоя в рост и не мигая.
Секунда… Три… Пять…
Тишина. Посвист ветра. Медленные, глухие удары наката. А умирать, черт его дери, неохота…
Отчетливо виден задранный в низкие, мокрые небеса ребристый ствол то ли «эрликона», то ли крупнокалиберного зенитного пулемета на рубке. Тяжело свисает недвижная тряпка какого-то непонятного серого, что ли, флага, зачем-то намотанного на без надобности поднятый в надводное положение перископ.
Субмарина, от которой несло могильным холодом, явственно неторопливо разворачивалась; стала видна ее кормовая палуба и малокалиберная пушка за рубкой.
Капитан, высоко задрав колено, перешагнул через валун и неспешно, крепко ставя негнущиеся ноги, пошел зачем-то к самолету.
Старшина выдохнул, прижал пулемет к плечу и чуть-чуть повел спуск, выбирая слабину курка. Все, все как всегда. И уже он не помнил. Он все забыл. Про оружие. Про остров. Про смерть. Он лишь боковым зрением видел невероятно широкую спину командира внизу — и мертвенно-страшную субмарину в прорези прицела, который тщательно удерживал под слепыми лобовыми окнами — портиками ограждения рубки.
[90] Лагом — то есть бортом.