Эпоха великих потрясений: Энергетический фактор в последние десятилетия холодной войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Интересную трактовку отхода Старого и Нового Света от политики конфронтации по энергетической проблеме представила исследовательница европейской внешней политики, профессор Лондонской школы экономики Ф. Биччи. Она указывает, что параллельно с выработкой механизмов многостороннего ответа на угрозы нефтяного шока страны ЕЭС вступили в переговоры с производителями нефти по двусторонним каналам, и к концу 1974 года ими были заключены соглашения, гарантировавшие минимальный уровень снабжения жидким топливом, что в итоге облегчило ведение многосторонних переговоров^[200]. Так, ФРГ подписала соглашения с Алжиром, Ираном и Ливией, Великобритания и Франция – с Саудовской Аравией, Италия – с Ливией^[201]. Параллельно шла работа по поиску новых поставщиков, включая Советский Союз. Именно в эти годы был заложен фундамент широкого сотрудничества в энергетической сфере между СССР и западноевропейскими странами (но об этом – позднее).

США также вступили в переговоры, в частности, с шахом Ирана о закупке 1 мбд для стратегических национальных резервов (СНР, создание которых было предусмотрено новым законодательством), надеясь добиться от шаха 3-долларовой (то есть 25-процентной) скидки по этой сделке. После 15 месяцев переговоров, обозленный промедлением США, ожидавших той самой скидки, шах снял свое предложение и инспирировал повышение цен ОПЕК на 10 %^[202]. Киссинджер пришел в бешенство, когда ему сообщили о таком исходе, саркастически назвав тех, кто надеялся на такую скидку, «теми еще гениями».

Сближение позиций США и ЕЭС проявилось в принятии 31 июля 1974 года Координационной группой Вашингтонской конференции Международной чрезвычайной энергетической программы. Она предусматривала создание 90-дневных запасов нефти и разработку схемы перераспределения углеводородов в экстренной ситуации. Однако МЭА, которое должно было реализовывать положения данной программы на практике, было создано позднее, лишь в ноябре 1974 года. В условиях экономического кризиса страны не спешили брать на себя конкретные обязательства в области энергетической политики, кроме того, между союзниками все еще стоял вопрос об американских нефтяных компаниях: Европа хотела получить гарантии большей прозрачности их деятельности в будущем. Некоторые опасения относительно МЭА существовали и в Вашингтоне. Поскольку одним из приоритетов в деятельности агентства была названа совместная разработка месторождений нефти за пределами ОПЕК и развитие альтернативной энергетики, США, как самая технологически продвинутая сторона, опасались превратиться в донора новейших технологий и не хотели стимулировать ужесточение конкуренции на рынке энергоносителей^[203].

Наконец, создание МЭА задерживалось неясностью в вопросе о готовности Вашингтона снабжать союзников собственной нефтью в случае повторения конфликта, поскольку из всех развитых стран именно США добывали наибольшее количество углеводородов. Как следует из американских документов, Белый дом рассматривал возможность предпринять такие действия только в самом крайнем, но маловероятном случае – в случае повторного полномасштабного эмбарго со стороны всех стран – членов ОПЕК, включая Иран^[204]. Этот же вопрос обсуждался госсекретарем США и новым французским министром иностранных дел Ж. Сованьяргом 4 июля 1974 года. В этой беседе Г. Киссинджер подчеркнул, что США, крепя сотрудничество между развитыми странами, делают ставку на то, чтобы исключить возможность повторения атаки: «Вы наверняка думаете, что хитроумный план США заключается в том, чтобы подчинить себе энергетическую политику Европы, но это не в наших интересах», – заверил он^[205]. В самом деле, в Вашингтоне, ввиду ограниченности собственных возможностей, предпочитали, чтобы Европа решала проблему обеспеченности углеводородами своими силами, но при минимальных внешнеполитических рисках для целостности атлантического сообщества, что не всегда было осуществимо на практике.

Уступчивость Франции по вопросу о МЭА и, в свою очередь, смягчение агрессивной риторики США относительно евро-арабского диалога открыли путь к выработке программы энергетической политики ЕЭС. 27 ноября 1974 года Европейский совет одобрил документ под названием «О новой стратегии Сообщества в нефтяной политике до 1985 г.». В нем предусматривалось наращивание производства энергоносителей за счет имеющихся ресурсов самого Сообщества, был прописан набор мер по рационализации использования топлива. Программа ставила перед ЕЭС задачу сокращения потребления нефти на 15 % и снижения зависимости от импорта углеводородов с 63 до 50 % к 1985 году^[206]. Тогда же было принято положение, согласно которому в случае сокращения поставок жидкого топлива любая страна могла обратиться в Еврокомиссию, и по решению последней Сообщество должно было сократить потребление нефти в течение 10 дней и наладить схему внутреннего перераспределения поступающего на рынок топлива. Все вышеперечисленные меры были одобрены 17 декабря 1974 года на встрече министров энергетики стран – членов Сообщества^[207]. Хотя, конечно, не обошлось и без дискуссий. Так, при обсуждении вопросов о финансировании совместных проектов по нефтедобыче и развитию альтернативных источников энергии Великобритания по большому счету высказалась за то, чтобы «Брюссель не совал свой нос в дела добычи»^[208], особенно в применении к Северному морю, где работали британские и голландские нефтяные гиганты.

Таким образом, к концу 1974 года была разрешена дилемма «европейская интеграция – атлантическое сотрудничество», возникшая в посткризисный период. Эмоции и алармистские настроения, обуявшие западный мир в конце 1973 года, уступили место прагматическому подходу. Этому в какой-то степени способствовала смена элит, состоявшаяся в течение 1974 года в США, Франции, ФРГ и Великобритании^[209].

В декабре 1974 года на о. Мартиника прошла знаковая встреча президента США с его французским коллегой, на которой была пересмотрена линия отношений между Парижем и Вашингтоном. В решении, выработанном на встрече глав правительств европейских государств 10–11 декабря 1974 года, фигурировала фраза о том, что с целью сдерживания рецессии в развитом мире президент Франции в беседе с Дж. Фордом (в августе 1974 г. занявшим пост Президента США после Р. Никсона) должен был подчеркнуть важность сближения позиций ЕЭС и США по финансовым и прочим вопросам, а также необходимость сотрудничества между странами – производителями и странами – потребителями нефти.

Встреча на Мартинике разрешила сохранявшуюся неопределенность вокруг МЭА. Правда, Франция в подтверждение свой приверженности диалогу со странами третьего мира в октябре 1974 г. выступила, без предварительных консультаций с союзниками, с призывом созвать конференцию потребителей и производителей первичных материалов (Парижская конференция по международному экономическому сотрудничеству, или «Диалог Север-Юг») и отказалась вступать в МЭА. Тем не менее, Г. Киссинджер и Ж. Сованьярг обсудили механизм подключения Парижа к решениям МЭА через ЕЭС или ОЭСР, что, ввиду размера французской экономики, было залогом эффективности решений агентства. В ответ США пообещали не противодействовать созыву задуманной Францией конференции летом 1975 года^[210].

Таким образом, встреча на Мартинике вдохнула жизнь в МЭА. Среди приоритетных направлений деятельности агентства были названы укрепление сотрудничества между странами-членами с целью снижения зависимости от импорта нефти, развитие энергосберегающих технологий и альтернативных источников энергии, проведение консультаций с нефтяными компаниями, выработка защитных мер на случай сбоя в поставках энергоносителей^[211]. Несмотря на то что между МЭА и ОПЕК не было установлено формальных институциональных связей, на чем настаивал Париж, новое агентство также не стало и «картелем потребителей» в том наступательном смысле, в котором его изначально задумывал Вашингтон. В пользу того, что МЭА явилось продуктом компромисса между изначально трудно совместимыми позициями Парижа и Вашингтона, свидетельствует тот факт, что агентство было создано как автономное учреждение в рамках ОЭСР. Расположение штаб-квартиры агентства во французской столице также не было простым совпадением. И тем не менее Франция приняла решение о вступлении в ряды агентства только в 1992 году – настолько глубоки были сомнения Елисейского дворца в способности МЭА защитить французские энергетические интересы в условиях холодной войны.

Озабоченность Франции относительно реакции ОПЕК на создание МЭА была небеспочвенна – картель отнесся к новости не без напряжения. Не случайно Дж. Форд направил шаху письмо, в котором содержался пассаж о том, что МЭА не нацелено на «конфронтацию между производителями и потребителями, которая послужит только интересам Советского Союза»^[212].

В целом преодоление острых разногласий между Белым домом и Елисейским дворцом в конце 1974 года открыло путь дальнейшему сотрудничеству внутри западного сообщества, как по официальным, так и по неофициальным каналам. Позиция, занятая нефтяными корпорациями в ходе кризиса, отсутствие внятной государственной нефтяной политики до 1973 года в большинстве стран Запада, необходимость согласованных усилий потребителей перед лицом ОПЕК заставили нового канцлера ФРГ Г. Шмидта высказать идею об организации приватного обмена мнениями между представителями власти, дипломатии и ведущими корпорациями^[213]. В личной встрече с президентом Фордом в ноябре 1974 года Шмидт объяснял, что главная угроза для западной капиталистической системы – не столько коммунизм, сколько ее собственная неспособность справиться с экономическими трудностями^[214]. Первая неофициальная встреча представителей бизнеса и власти состоялась 2–3 февраля 1975 года в немецком Кроненбурге. Примечательно, что Дж. Шульц, представлявший США на этой конференции (в прошлом – экс-министр финансов, в будущем госсекретарь двух администраций Р. Рейгана), также тайно встретился с шахом Ирана в Швейцарии^[215]. Крепя сотрудничество между собой, развитые страны не переставали искать иных путей влияния на нового актора системы международных отношений – ОПЕК.

Как одно из воплощений тренда на объединение усилий развитого мира перед лицом новых угроз в начале 1973 года появилась Трехсторонняя комиссия (Trilateral Commission), основанная при поддержке нефтяного магната Д. Рокфеллера «частными лицами (private citizens) из Западной Европы, Японии и Северной Америки во имя укрепления сотрудничества по вопросам, вызывающим взаимный интерес»^[216]. Несмотря на пассаж о частных лицах, помещаемый на каждом документе, производимом Комиссией, она превратилась в дискуссионный клуб, объединявший участников процесса принятия решений и действительно влиятельных персон современности, сродни сегодняшнему Международному экономическому форуму в Давосе, зародившемуся в те же годы. Директором Комиссии стал Зб. Бжезинский, а одним из членов – будущий президент США Дж. Картер. Основными продуктами работы Комиссии являлись доклады, как публичные, так и распространявшиеся только среди ее членов (например, бюллетень «Триалог»). Наряду с группой по проблемам отношений с развивающимися странами, по вопросам торговли и финансов, в первый же год работы Комиссии была организована группа по анализу международно-политических последствий энергетического кризиса.

Пути преодоления энергетической проблемы через координацию усилий «трехстороннего мира» обсуждались Исполнительным комитетом Комиссии на обеих встречах 1974 года – в июне в Брюсселе, где был представлен доклад «Энергетика: императивы трехстороннего подхода», и в декабре в американской столице, где обсуждалась работа под названием «Энергетика: стратегия международных действий»^[217]. Пытаясь найти ответ на вопрос о том, как согласовать интересы потребителей нефти с потенциальной возможностью использования «нефтяной силы» производителями, авторы обоих докладов призывали к выработке конструктивного подхода в отношении экспортеров, основанного на широкой повестке. В качестве одной из мер было предложено создать экспертную группу из членов Комиссии, которая организовывала бы неформальные встречи с представителями стран ОПЕК с целью обсуждения точек соприкосновения и выработки общего взгляда на те или иные вопросы. В конце 1974 года был также подготовлен доклад по использованию нефтедолларов, в избытке получаемых арабскими членами ОПЕК, для оказания помощи менее развитым странам^[218]. Этот же вопрос поднимался и в 1978 году в бюллетене «Триалог»^[219], на основании которого позже был выпущен публичный доклад^[220].

Значение и результаты работы Комиссии не стоит ни приуменьшать, ни преувеличивать. Координация усилий западного политического истеблишмента и бизнес-сообщества осуществлялась и на иных площадках. Например, на встречах в Кроненбурге, о которых говорилось выше. Однако особая роль Трехсторонней комиссии в восстановлении и укреплении согласия между тремя центрами силы подтверждается тем, что тематика заседаний Комиссии, а также принятые ею рекомендации перекликалась с итоговыми коммюнике официальных встреч^[221] – в частности, с саммитами «Большой шестерки» и «Большой семерки».

Именно 1970-е годы открыли моду на дипломатию саммитов, компактных встреч глав государств, чаще – в неофициальной обстановке, без которых трудно себе представить современный дипломатический календарь. 15–17 ноября 1975 года во французском городе Рамбуйе состоялся первый в истории саммит «Большой шестерки» (трансформировавшейся в 1976 г. в «Большую семерку»). В ходе этой встречи лидеры шести крупнейших экономик мира (США, ФРГ, Франция, Великобритания, Япония, Италия, Канада участвовала в саммитах с 1976 г.) подтвердили приверженность делу укрепления сотрудничества развитых стран в энергетической сфере^[222]. И хотя по окончании саммита вопросов осталось больше, чем ответов, солидарность наиболее развитых стран мира выступала неким противовесом все громче заявлявшему о себе и своих правах третьему миру.

Совещание в Рамбуйе подтвердило совместимость разных стратегий основных акторов западного мира по разрешению энергетической проблемы, что было продиктовано общностью восприятия угроз в Старом и в Новом Свете. Так, канцлер Г. Шмидт обозначил глубокую обеспокоенность возникновением новой ревизионистской силы на мировой арене – «несвященного союза (unholy alliance) менее развитых стран и ОПЕК», отметив, что, например, иранская программа помощи странам третьего мира в 1975 году сравнялась с японской, что в перспективе могло повлечь за собой серьезные последствия.

3.4. От общества потребления – к энергетическому аскетизму и ресурсной эффективности

Саммит «Большой шестерки» был также важен для определения магистрального направления энергетических программ, принимаемых развитыми странами на национальном уровне. Их краеугольным камнем было ограничение роста спроса на нефть и стимулирование энергосбережения. В январе 1975 года президент Форд представил Конгрессу ревизию программы «Независимость» Р. Никсона. Весьма скромные успехи в сокращении потребления энергии за 1974 год (снижение потребления на 5 % объяснялось падением уровня промышленного производства) заставили Белый дом расставить акценты в более консервативном ключе, но лишь на первом этапе обсуждений. Форд планировал не только постепенное выведение из-под контроля цен на нефть, но и введение импортной пошлины на бензин. Однако, столкнувшись с непримиримой оппозицией во главе с сенаторами-демократами Г. Джексоном и Э. Кеннеди, президент «растерял свои консервативные принципы, как птица перья во время линьки»^[223], отказавшись от импортной пошлины и отложив снятие контроля над ценами на нефть до 1979 года. В итоге «Закон об энергетической и энергосберегающей политике» был подписан лишь в конце декабря 1975 года. В отличие от амбициозного проекта Р. Никсона, в нем ставилась цель сокращения импорта нефти к 1985 г. до 3–5 мбд, а также фиксировалась минимальная (подчеркиваем, минимальная!) цена за баррель нефти на американском рынке в 7,66 долларов, что было значительно выше докризисного уровня. Это решение означало отказ Вашингтона от попыток снижения цен на «черное золото», обозначивший точку невозврата в «эпоху дешевой нефти». Оно может считаться свидетельством психологического переворота в умах западной политической элиты. Очевидно, пришло осознание того, что высокие цены на нефть необходимы для развития собственной энергетической промышленности и альтернативных источников энергетики. Эта формула остается в силе и до сегодняшнего дня. Это новое понимание впоследствии спровоцирует совершение политических шагов, которые в середине 1980-х годов изменят положение дел на мировом рынке энергоносителей в пользу потребителей. Так, в 1975 году общая сумма ассигнований на развитие американской энергетической промышленности составила 4,2 млрд долларов. Приоритетным проектом при этом стало строительство Трансаляскинского трубопровода, который с июня 1977 года стал давать 1,5 мбд, впрочем, едва покрывавшие снижение добычи в других регионах США. И, пожалуй, самое главное: этот акт санкционировал создание стратегических национальных резервов (СНР), которые c середины 80-х годов превратятся в передний край энергетической обороны США.

В целом компромиссный характер принятого закона предопределил умеренность его результатов. Он проявился, в том числе, в сохранении серьезных полномочий федеральных властей по контролю над ценами, что шло вразрез с прежним намерением перевести вопрос о нефти в плоскость действия законов рынка. Положительный эффект подписания закона состоял лишь в том, что он, как заявил помощник президента по экономическим вопросам, в будущем – глава Федеральной резервной системы (ФРС) США А. Гринспен, положил конец спорам и неуверенности, которые в течение целого года снижали поток инвестиций в американскую нефтяную промышленность^[224].

Проиграв битву за снятие госконтроля над нефтяными ценами, не сумев обуздать аппетиты американцев к нефти, Дж. Форд создал трудности и для следующей администрации. К 1977 году доля импорта нефти в энергетическом балансе США возросла с 22 до 38 % несмотря на то, что потребление энергии удалось снизить на 5 %^[225]. Это заметно ослабило позиции Вашингтона в сравнении с ЕЭС, где по всем показателям наблюдался прогресс, хотя и ценой жестких ограничений. Понимая это, новый президент Дж. Картер приступил к планомерному проведению в жизнь энергетической политики^[226], называя борьбу с нефтяной проблемой «моральным эквивалентом войны». Президент не только установил солнечные панели на крыше Белого дома, распорядился экономить на отоплении в Белом доме и выступал с обращениями к нации в теплом бежевом свитере, который до сих пор хранится в его музее в г. Атланте, но и создал в апреле 1977 года Министерство энергетики. Его функции до этого были разбросаны по 15 различным департаментам и агентствам. Сам Картер охарактеризовал подписание соответствующего распоряжения «рождением порядка из хаоса»^[227]. Главой нового органа был назначен политический тяжеловес, бывший министр обороны Дж. Шлессинджер. В итоге, по признанию американского исследователя Дж. Хейса, президентство Дж. Картера стало эпохой самых резких изменений и самых больших свершений в истории энергетической политики США.

Важно также отметить тот факт, что общее направление американской энергетической стратегии в эти годы совпало с европейским. Центральной встречей для сверки часов по энергетической политике развитых стран стало совещание «Большой семерки» в Бонне в 1978 году. Несмотря на то, что в поддержку своей программы энергосбережения Картер совершил тур по стране длиною в 25 тыс. миль, ему так и не удалось добиться от Конгресса подписания нового закона по энергетической политике до проведения саммита. («Закон о национальной энергетике» был подписан только в ноябре 1978 г.) Но это не помешало ему взять на себя обязательства по ограничению импорта США к 1985 ггоду до 6 мбд (с 9 мбд в 1978 году). Эти цифры были выше тех, на которые ориентировался Дж. Форд, и отражали более пессимистичные оценки состояния дел на американском рынке. Также Дж. Картер пообещал союзникам к 1980 году покончить с правительственным контролем над ценами, даже если при этом будет необходимо прибегнуть к президентской директиве^[228].

Сделав ставку на сокращение потребления, Картер ввел «температурный режим» – ограничения температуры в офисных помещениях 55 градусами по Фаренгейту (порядка +13 °C) и 65 (+18 °C) в жилых домах, а также обязательные стандарты энергоэффективности для производителей автомобилей^[229]. Администрация поощряла мероприятия по сокращению утечки тепла при эксплуатации зданий и жилищного фонда, т. к. «количество энергии, которое просто растрачивается нами, выше, чем наш импорт из-за рубежа», как заявил президент. В федеральном законодательстве предусматривались субсидии и налоговые скидки на утепление, улучшение изоляции жилого фонда. Наконец, постепенно снижались правительственные субсидии цен на топливо, что оборачивалось ростом цен для конечного потребителя и было призвано снизить потребление. Если в 1975 году ввиду субсидирования разница цен на мировом и американском рынке составляла 6,65 долларов за баррель, то в 1977 году она снизилась до 4 долларов. И тем не менее, партнеры в Европе считали эти меры недостаточными.^[230].

Наконец, Картером были предприняты серьезные шаги по стимулированию производства традиционных и альтернативных видов топлива. Закон 1978 года предусматривал ассигнования на эти цели в размере 10 млрд долларов^[231]. В 1977 г. в штате Колорадо был создан Исследовательский институт солнечной энергетики – особый федеральный орган, отвечающий за проведение исследований и финансирование разработок в этой сфере. Для предприятий, работающих над проектами альтернативной энергетики, были предусмотрены льготы, налоговые каникулы и т. д.

Эти положения американской энергетической программы были сопоставимы с шагами, предпринимаемыми в Старом Свете. Рядом европейских стран были введены стандарты энергоэффективности строящихся зданий, меры по улучшению теплоизоляции, усовершенствованы отопительные системы, изданы рекомендации по ограничению скорости автомобильного движения, приняты меры по развитию городского транспорта, введены стандарты энергопотребления для бытовой техники. И все же именно отсутствие контроля над ценами обусловило бóльшую результативность политики энергосбережения в Европе, поскольку рост финансовых издержек на покупку подорожавших ресурсов есть лучший стимул к экономии (и это верно не только для нефтяной тематики). В США же при сохранении искусственно заниженного уровня цен на нефтепродукты такие успехи были маловероятны. Как ни парадоксально, несмотря на серьезное влияние социально-демократических идей в Европе, в вопросе цен ЕЭС заняло более правую позицию, чем Вашингтон, что объясняется большей зависимостью Старого Света от нефтяного импорта. Эта зависимость и вынуждала политические элиты находить действенные рычаги влияния на энергопотребление.

Францией в 1974 году было создано Агентство по энергосбережению. При суммарном росте ВВП на 16 % за 70-е годы рост потребления энергии французами составил лишь 4 %^[232]. Европа, а особенно Франция и Германия, демонстрировали серьезные успехи и в развитии атомной энергетики. Только с 1979 по 1986 год за счет ввода в эксплуатацию АЭС, заложенных в 70-е годы, доля электричества, производимого на европейских АЭС, возросла с 12,3 до 35,6 %. Это стало существенным фактором снижения зависимости ЕЭС от импорта нефти, поскольку именно из нее в 1973 году вырабатывалось 30 % электроэнергии Сообщества^[233]. Елисейский дворец к 1985 году планировал увеличить электроэнергию, производимую на АЭС, в 7–8 раз, с 6,4 ГВт до 40–50 ГВт^[234]. Интересно, что Картер с самого начала своего президентства проявлял осторожность в отношении ядерной энергетики, называя мирный атом «последним прибежищем» и считая риски распространения оружия массового уничтожения слишком высокими, чем приводил в раздражение Г. Шмидта, заявившего как-то Ж. Д’Эстену, что факт службы в молодости на атомной подлодке не дает Дж. Картеру права всячески демонстрировать свое превосходство в понимании проблем ядерной промышленности.

Наконец, на саммите «Большой семерки» в Лондоне в 1977 году впервые была поставлена проблема и рассмотрен доклад США о способах стимулирования и финансирования разведки и добычи нефти за пределами ОПЕК в качестве одной из ответных коллективных мер развитых стран на «революцию ОПЕК»^[235]. Среди стран-кандидатов фигурировали Индия (где разведка, проведенная еще в конце 1950-х годов советскими специалистами, показала наличие определенных запасов нефти и газа), Тайвань, Пакистан, ЮАР, Бразилия, Аргентина, Ю. Корея, Израиль. Для финансирования проектов предлагалось использовать как правительственные займы, так и частный капитал, с привлечением институциональной базы Экспортно-импортного банка, МБРР и т. д. Вашингтон также настаивал на том, что структуры ООН по развитию должны остаться в стороне от этих дел – и здесь мы видим ростки еще только набиравшего мощь неолиберального подхода к проблемам стран третьего мира. Несмотря на то, что само предложение США об интенсификации разведки в развивающихся странах было принято со вниманием, Европа не соглашалась с рассматривать данные проекты в качестве альтернатив ядерной энергетике^[236].

Ирония судьбы заключалась в том, что к тому времени, когда Старый и Новый Свет, преодолев массу разногласий о способах решения нефтяной проблемы, вышел на общий трек энергетической политики, мировой нефтяной рынок стоял на пороге новых масштабных перемен. Как раз перед тем, как Дж. Картер в ноябре 1978 года поставил свою подпись под «Законом о национальной энергетике», он узнал о массовых акциях протеста в Иране. Уже к январю 1979 года эти протесты обернулись крушением режима шаха, а вместе с ним – и крушением системы безопасности поставок «черного золота» из ключевого региона Большого Ближнего Востока, столь тщательно конструируемой США еще с конца 60-х годов.

Итак, энергетический кризис 1973–1974 годов оказал неоднозначное влияние на отношения Западной Европы и США. В первые месяцы после Октябрьской войны жесткая позиция Вашингтона в отношении арабских стран и отрицательное отношение к диалогу между ЕЭС и арабскими странами заставляли европейских политиков, прежде всего французскую сторону, говорить о дилемме европейской интеграции и атлантической кооперации^[237].

Различие стартовых возможностей и целевых установок двух акторов – США и ведущих западноевропейских стран – стали причиной расхождения их мнений о путях преодоления энергетического кризиса. В то время как США руководствовались целью победы в противостоянии с СССР на Ближнем Востоке, а также соображениями авторитета, которому был нанесен ущерб со стороны ОПЕК, для ЕЭС, первый год существовавшего в составе девяти государств, важно было сохранить и упрочить целостность Сообщества.

Когда дамоклов меч нефтяного эмбарго был устранен, а первоначальные эмоциональные порывы уступили место более рациональному осмыслению сложившейся ситуации, началось сближение позиций ЕЭС и США. Западные страны выбрали многовекторную модель выхода из нефтяного кризиса, которая включала и запуск евро-арабского диалога, и создание МЭА, и заключение двусторонних соглашений со странами – производителями нефти. То, что агентство по набору своих целей стало отличаться от изначального проекта «картеля потребителей», отражало возросшее влияние идей и представлений европейского крыла на политику атлантического сообщества, по крайней мере в отдельных ее аспектах.