Редкая птица: читать начало книги онлайн

У Галины Анисимовны точного ответа тоже нет, но уж точно то, что ни она, ни Александр не препятствовали общению Дианы с отцом. «Понимаете, мы же после отъезда из Нагорного остались на Севере, а Дианин папа вскоре уехал в Минск. И встречаться с ним Диана не могла так часто, как всем хотелось бы. Ведь северяне ездят в отпуска один раз в два-три года. К тому же после нашего разрыва ещё много лет оставалась напряженная атмосфера, контактов между мной и Сергеем не было вообще. Но (и это здесь самое главное!) мы с мужем ВСЕГДА воспитывали у Дианы не только культ воспоминаний об отце, но и дочернюю любовь к нему. Мы не забывали напоминать, чтобы она отвечала на его письма и сама их писала. Изредка они общались по телефону, что в те времена было непросто. Связь плохая, о мобильной связи вообще никто и не мечтал. Но когда через семь лет мы приехали в длительный отпуск на «материк», я сделала так, чтобы они встретилось».

К Сергею Ивановичу приехала тогда почти взрослая дочь. У которой уже были школьные драки, «первый поцелуй», «первая сигарета» и множество прочитанных книг, так или иначе на нее повлиявших. «Мне нравилось что-то у Франсуазы Саган, Айрис Мёрдок (представь, я долгое время считала, что это мужчина). Но в целом женская проза, в отличие от мужской, меня не особенно цепляла. Хемингуэй, Фицджеральд – это моё. Я переживала, что в жизни Фицджеральд полюбил барышню с таким невыносимым характером. Возможно, даже ревновала. Почему нет? Мне очень близка та эпоха «потерянного поколения». Поэтому нравится фильм Вуди Аллена «Полночь в Париже», где главный герой как раз переносится из наших дней в то время и общается с тем же Фицджеральдом, с Хемингуэем, Гертрудой Стайн. В Ремарка я была просто влюблена. Тут, кстати, история, обратная той, что была с Мёрдок. Мне сначала казалось, что Эрих Мария Ремарк – женщина. Имя как-то вводило в заблуждение. И я сильно из-за этого переживала. Но мне в ту пору было лет 13–14, так что сейчас не стыдно признаться. Все эти писатели близки мне до сих пор. Боюсь только судьбы Хемингуэя, ибо старость – главное испытание в жизни. Я не умею быть немощной и лучше, наверное, покончить со всем, чем мучить близких и себя.

А писать стихи начала благодаря Бродскому. Без него, наверное, как поэт я бы не состоялась. Он спровоцировал на то, что в стихотворениях можно выражать не столько чувства, сколько мысли. Я в своей поэзии прежде всего – думаю. Поэтому у меня часто складывается ощущение, что мои стихи суховаты, логичны, в чем-то непонятны даже мне самой. В них мало сентиментальности. Но люди, оказывается, совершенно по-другому их воспринимают. Вот при написании песен действуют свои законы. Например, внешние события практически не влияют на их рождение. Я – эгоцентрик, мне с собой кайфово, поэтому в основном интересуюсь собственным внутренним миром. И мне никогда не бывает скучно».

Глава 2

Самоубийство отменяется

За полтора десятилетия до получения звучной российской премии «Триумф» как «композитор и поэт» старшеклассница Диана (ей, к слову, «долгое время не нравилось собственное имя», но постепенно она «в него въехала и полюбила») никаких песен и стихов не сочиняла. Она «просто гуляла» по блёклым улицам райцентра Ягодное без определенных целей даже на ближайший период. Разве что «хотелось скорее выйти из школы», вгонявшей в тоску ежедневной однообразностью. Вне учебного заведения открытий совершалось значительно больше. «У меня возникла одна любовь, затем другая, – рассказывает Арбенина. – Я стала интенсивно слушать много разной музыки.

На школу забила совсем. Списывать было стыдно, но приходилось, поскольку я ничего по программе не знала. Только сочинения писала нормально. И ещё с физкультурой все складывалось. При этом учителя прекрасно понимали, что плохо учусь я не из-за тупости, а от отсутствия желания. Контрольные списывала у своего классного друга Максима Шейко, носившего модные слаксы горчичного цвета. Мы сидели всегда на «втором варианте», он – передо мной. Под партой мне передавался назад нужный лист или тетрадь. Я даже не просила об этом. Все происходило само собой, по умолчанию. Недавно узнала, что он погиб, его сбила машина…»

То, о чем поется в сентиментальных песнях про «последний звонок», расставание с юностью, и остается для некоторых ярким моментом в жизни, Диана Кулаченко проскочила вообще без эмоций. «Свой выпускной вечер я совсем не запомнила. Не скажу даже – выпивала там или нет». Получив «троечный аттестат с несколькими четверками», девушка намеревалась и дальше «бродить по улицам, слушать музыку, просто жить». На вопросы родителей: чего и куда она хочет, давались исчерпывающие ответы: «ничего, никуда». Галина Анисимовна все же отыскала брешь в Дианиной индифферентности относительно собственного будущего и рекомендовала дочери поступать в магаданский педагогический университет – на факультет иностранных языков.

Диана с младшим братом Антоном

«Хотелось, чтобы она в совершенстве овладела английским языком, – объясняет Галина Федченко. – Когда она уже училась в последних классах, нашли для нее такого крутого репетитора, которая ей «сделала язык», причем американское произношение. Далее логично было продолжить образование в вузе, по окончании которого просматривалась возможность уехать в США, на Аляску. Я хотела, чтобы карьера Дианы складывалась через английскую лингвистику, поскольку понимала, что это обеспечит ей твердую почву под ногами, какую бы профессию она ни выбрала. И стоит признать, что не ошиблась. Сегодня, наблюдая ее в заграничных путешествиях, радуюсь тому, как просто ей благодаря знанию языка находить там общий язык с людьми».

Мамина логика насчет «почвы» и перспектив Диану особо не возбуждала. Но предлагаемый вариант выглядел «единственным, не вызывавшим отвращения». Он хотя бы находился в сфере ее интересов: «западная литература, гуманитарные предметы, совершенствование в английском, а заодно и изучение немецкого», на такое «можно было согласиться».

Пожалуй, тогда будущая рок-звезда в последний раз подчинилась материнской воле. Дальнейшая арбенинская история – непрерывное сплетение подсознательных и осознанных действий по ускользанию от любой «руководящей и направляющей» силы – к прямо-таки кошачьей самостийности. Допустимую для себя норму компромиссов Диана, вероятно, перевыполнила ещё в юности и ранней молодости, а затем стала отыгрываться за то, к чему ее когда-то вынудили близкие люди или обстоятельства. Порой те, кто хорошо знает Арбенину, удивляются некоторым её нынешним публичным автобиографическим высказываниям, считая их утрированными или почти мифологическими. Но лидер «Ночных Снайперов» не спотыкается о такие предположения, словно следуя припеву своей песни «История», написанной летом странного для неё 2014 года: «и я пишу свою историю/собаки лают, а мне здорово/и постоянно пахнет порохом молва/на небе все давно устроено/один и в поле будет воином/и я пишу свою историю сама».

С братом Антоном

Арбенинские «мифы и легенды» – часть сути и стиля их создательницы. Где в рассуждениях и ретроспекциях Дианы реальность переходит в фантазию, думаю, она и сама точно не обозначит. Почитайте сборник её прозы «Тильда» – он весь из таких переходов. «Совсем без легенд нельзя, – сказала мне Диана. – Хорошо, что они есть». А в прологе своей прозаической книги написала: «Неужели я всё ближе к своей мечте? Неужели у меня когда-нибудь получится окружить себя придуманным миром придуманных людей? Я так это люблю».

Замысел трудноосуществимый. В бурной судьбе Арбениной хватает вовсе неабстрактных людей, которые хотели бы кое-что в придумываемом ею мире уточнить. Прежде всего та же мама Дианы. «Один из устойчивых мифов, созданных самой Дианой, что якобы я препятствовала ее музыкальной карьере, – говорит Галина Анисимовна. – В нашем роду и в роду ее отца много людей, музыкально одаренных. Я сама когда-то мечтала стать певицей, делала успехи, но в итоге выбрала журналистику. И я надеялась, что моя дочь может унаследовать музыкальные гены. Мы с ее отцом придумали даже такой эксперимент, едва она появилась на свет. В буквальном смысле. Решили повторить опыт одной европейской семьи, о которой прочли в «Комсомольской правде». В комнате новорожденного сына та семья создала атмосферу для эстетического формирования мальчика. И мы пошли по тому же пути. Повесили в комнате картины и репродукции художников, в том числе моего любимого Микалоюса Чюрлёниса, установили проигрыватель для виниловых пластинок, и там постоянно, изо дня в день на протяжении года звучала классическая музыка. Чаще всего – «Времена года» Чайковского. Не буду утверждать, что эти наши наивные попытки уже в нежном возрасте «разбудить гены» выявили потом ее неодолимую тягу к музыке. И потом, спустя шесть лет, для меня не было вопроса, учиться ли нашей девочке в музыкальной школе. Поэтому сейчас читать в социальных сетях упреки наиболее радикальных поклонников Дианы в том, что я «бревном легла» на пути своего талантливого ребёнка, мне и смешно, и обидно. А потом она написала первую песню и показала мне. Я спросила: «Кто это?» Она ответила: «Я». Как?! А ещё что-нибудь есть? Диана смутилась, но вскоре спела мне ещё одну собственную вещь, затем другую… Я помню эту дрожь предвосхищения настоящего таланта».

Диана с мамой – Галиной Анисимовной

Здесь мы слегка поторапливаем события. С первыми опытами самостоятельного творчества Арбенина знакомила родственников и друзей в начале 1990-х. Ни в музыкальной школе, ни вскоре после ее окончания своих песен у Дианы ещё не было. Ей хватало тех, что сочиняли другие. «Я пела много из БГ. Знала наизусть весь альбом «Равноденствие». Это, к слову, был мамин любимый альбом. Майк очень нравился. В Цоя не въезжала. Для нас он всегда был просто Цой, без героического ореола. Что-то из Шевчука исполняла, и из «Бригады С». Достаточно было».

Музыкальную школу Диана осилила примерно на том же «автопилоте», что и общеобразовательную. Без драйва и удовлетворения. Желания совершенствоваться в данном направлении у неё не было, как позднее не обнаружилось тяги и к любому институту.

«К экзаменам в «музыкалке» я готовилась за день. Заучивала, что нужно, сдавала и… уплывала в туман, – вспоминает Арбенина. – Мне советовали идти дальше – в музучилище, потому что я классно играла на пианино. Но я туда не пошла. Что, по-моему, вполне естественно. Совсем не до того было. Душа и мысли мои наполнялись другими вещами. Тогда я училась, кажется, в девятом классе, и у меня как раз случился «первый мальчик» – Женя Горбунов, который сейчас живет в Воронеже. Косвенным образом он спас меня от возможного самоубийства. Мне в то время нравился другой юноша – Дима Губкин. Но на одной из вечеринок я увидела, как он увлеченно танцует с моей одноклассницей. Бешено его приревновала, убежала домой, причем прошла зимой через весь наш поселок в одной футболке и легкой жилетке. Легла в своей комнате на тахту, закрыла глаза и решила, что буду умирать. Спустя полчаса задумалась, а чего я в тишине-то жду финиша? Не прикольно. Включила свой маленький магнитофончик, и, пока не заиграла музыка, опять рухнула на тахту. Представь, ночь, за окном тусклый свет желтых фонарей, в доме темно. Лежу. Тут раздается низковатый мужской голос: «Дина, ты – дура!», а затем звучит «Пинк Флойд». Это Горбунов так прикололся, поскольку он мне эту кассету и записывал. У него большая фонотека была. И много западного рока, и первые альбомы «Кино», «Зоопарка», «Наутилуса Помпилиуса» он мне приносил. Женька был в меня влюблен, а я ему не отвечала взаимностью вообще. Хотя он был клёвый парень. Ну, и, видимо, этой репликой он решил обозначить свое отношение к тому, что я не понимаю его чувств. Меня это подкупило и встряхнуло. Я встала с кровати, пошла на кухню, поела борщ и расхотела прощаться с жизнью…

Горбунов за мной долго ухаживал. А я переживала радикальный переходный возраст. Ко мне подойти было невозможно. Я дверь в квартиру, когда он звонил, открывала резким распахиванием. И держала его на пороге, пока он не спрашивал: можно пройти в коридор? Потом мы стояли в коридоре, и так бы там всякий раз и оставались, если бы иногда не появлялась моя мама с репликой: «А что вы здесь стоите, проходите уже в комнату». Но однажды, когда родителей не было дома, я пала. Открываю Горбунову дверь, а он – в кашне. Я в восторге! В Ягодном, по-моему, даже слово «кашне» никто не знал. А тут Женя в серой болоньевой куртке и кашне. Тогда мы впервые поцеловались».

Старшая школа

Глава 3

Курс – «на материк»

Весной 1991-го загадочно погибла «лучшая девочка русского рока» (по определению Арбениной) Янка Дягилева. «Она из тех, кого мне больше всего не хватает… Своим присутствием она могла бы изменить тональность современной рок-музыки, изменить отношение русского рока к самому себе», – скажет Диана в своей авторской радиопрограмме через четверть века после ухода Янки. В сослагательном наклонении вольно строить любые версии. Столь возвышенные в том числе. Но Дягилева осталась в советской эре, иссякнувшей в том же 1991-м. А «менять тональность русского рока» или хотя бы обеспечивать слышимость его женских голосов в заново рожденной России предстояло арбенинскому поколению. Так совпало, что первая «проба пера» произошла у Дианы как раз в 91-м. Планета наблюдала за окончательным крахом Советского Союза и «коммунистического лагеря», а магаданская первокурсница Диана Кулаченко лепила своего «Голубого слона» и представляла того, кто «раскрашивал небо как мог».

«Почему я стала сочинять – точно не знаю. Как-то пошло, – рассказывает Арбенина. – Я могла писать песни где угодно, в любых местах и условиях. Требовалась только ручка, карандаш и, если не было бумажного листа, хотя бы салфетка. Сочиняла под гитару. При этом сохраняла скептическое отношение к любым (кроме Янки) поющим женщинам-авторам. Считала их не то чтобы вторым сортом, но явлением странным. Во-первых, они играть на гитаре не умеют, во‐вторых, у них с мозгами как-то не очень хорошо, в отличие от пацанов. Пацаны умеют вычленять зерно в своих мыслях и переносить его в песни. У девушек это случается крайне редко.