Война в XXI веке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Начнём с более глобального явления. В 1917 г. после Октябрьского переворота в России мир вступил в фазу «всемирной гражданской войны революционной классовой вражды»[233], как сформулировал это Карл Шмитт. Всемирная гражданская война (Weltbürgerkrieg) марксизма и капитализма, когда каждый представитель иной идеологии переживается не просто как другой, но именно как враг, политический и военный, перестала быть внутригосударственным делом, так или иначе затронув всё население Земли. Эта всемирная гражданская война завершилась к концу 1980-х годов. Однако мы уже отмечали выше, что понятие «всемирная гражданская война» не вышло из употребления после этого. Оно нашло применение в связи с распространением волны религиозного терроризма. Такие авторы, как Джорджо Агамбен или Майкл Хардт и Антонио Негри используют его для описания ситуации, в которой мир оказался после терактов 11 сентября и начала войны против терроризма, когда суверенные государства столкнулись с не обладающим должной суверенностью[234]. Эта новая всемирная гражданская война стала возможной, по меткому заявлению Д. Плеша, «в мире, который глобализация сделала плотно сжатым и накрепко соединенным»[235].

И если гражданская война, тот самый гоббсовский Бегемот, характеризуется состоянием отсутствия в государстве порядка, который не может быть восстановлен, пока одна из соперничающих политических сил не возьмет верх, то и мировой порядок не может быть обеспечен, пока не будет сдержано разрушительное действие терроризма, иррациональное и апокалиптическое с точки зрения противостоящих ему сил. Иными словами, она может закончиться только гомогенизацией глобального политического порядка. До тех пор, пока не будет установлено это всеобщее политическое единство действующим останется глобальное чрезвычайное положение. Впрочем, завершение всемирной гражданской войны не означает прекращение насилия как такового. Руссо удивительно метко сформулировал ключевой принцип любого гомогенного порядка, который был идеалом для него самого: «…если кто-либо откажется подчиниться общей воле, то… его силою принудят быть свободным»[236].

Но модель перехода от хаоса и анархии гражданской войны подвержена эрозии и на локальном уровне. Начиная с 1980-х годов риски рецидива гражданской войны крайне высоки. Объяснения тому могут быть самые разнообразные. Так, отмечается уменьшение числа конфликтов, которые завершаются военной победой – гораздо чаще они разрешаются мирным процессом[237]. Причиной также называют недостаточный уровень развития экономики[238] или промежуточное положение на пути от авторитаризма к демократии (авторитаризм может сдержать зарождающуюся гражданскую войну силой, демократия разрешить конфликт мирным путём[239]), а также слабые институты[240]. Все эти особенности социальной организации обществ, переживших гражданскую войну, делают раны, нанесённые конфликтом, особо болезненными, надолго остающимися в коллективной памяти, а потому легко воспроизводимыми. В результате гражданские войны могут начинаться и временно завершаться, чтобы вновь вспыхнуть в течение десятилетий, как это было в Мозамбике (1976–1992 гг.) или Анголе (1975–1991, 1992–1994, 1998–2002 гг.). Впрочем, Барбара Вальтер утверждает, что воспроизведению конфликта способствуют неблагоприятные жизненные условия, а не травмы прошлого сами по себе. В случае, когда отсутствует возможность мирного разрешения конфликтной ситуации, «граждане, качество жизни которых остаётся на критически низком уровне и которые практически не имеют доступа к центру принятия решений или совсем его лишены, должны с гораздо большей вероятностью вновь вербоваться в повстанческую организацию, чем те граждане, чьё благосостояние улучшилось, или чем те, кто имеет возможность участвовать в состязательном политическом процессе»[241]. Это в определённой степени поддерживает тезис Калдор о том, что вражда рождается и воспроизводится непосредственно в ходе конфликта.

Безусловно, список названных причин можно продолжать и все они могут проявлять себя в различных комбинациях или одномоментно. В таких условиях гражданская война перестаёт быть вооружённым столкновением за государственную власть, «горизонтальным конфликтом с вертикальными целями»[242], и перерождается в вооруженное столкновение за право применять насилие без явных государственнических амбиций и вертикальных целей. Политическим здесь оказывается само стремление участвовать в боевых действиях. Такая гражданская война в большей степени является предприятием, а не войной – по аналогии с тем определением, которое дала новым войнам Мэри Калдор: «…“новые войны” – это, как правило, обоюдные предприятия, а не борьба воль. Заинтересованность воюющих сторон в предприятии войны, а не в том, чтобы победить или проиграть, имеет как политические, так и экономические основания»[243].

В гражданских войнах XXI в., таким образом, многое сохраняется от «старых» гражданских войн. Иррегулярность и хищничество были присущи, по видимости, большей части гражданских войн, начиная с Античности. Однако превращение гражданских войн в доминирующий в количественном отношении тип вооружённого насилия и высокий уровень влияния на глобальные процессы позволяет говорить если не о новизне самих гражданских войн, то об их новом статусе как факторе, определяющем положение дел в сфере международной безопасности.

Мы описали наиболее существенные трансформации современной войны. Можно сказать, что при этом мы руководствовались слабой теорией новых войн. Перед нами не стояла задача обоснования того, что человечество перешло на качественно иной уровень ведения войны и что модели описания войны, которые существовали в прошлом, перестали работать в XXI в. Скорее, важно было подчеркнуть, что современная политическая система и особенности ведения современных войн, асимметрия, низкая интенсивность, хищничество, увеличенная продолжительность и др., позволяют говорить о новых возможностях интерпретации социально-политического значения войны и её последствий. Наиболее заметным признаком современной войны следует признать исчезновение бинарности, характерной для старой войны: «…новые войны влекут за собой размывание различий между войной (определяемой обычно как насилие по политическим мотивам между государствами или организованными политическими группами), организованным преступлением (насилие, на которое идут организованные в частном порядке группы ради частных целей, обычно ради финансовой выгоды) и крупномасштабными нарушениями прав человека (насилие, осуществляемое государством или политически организованными группами против частных лиц)»[244]. Теряется также бинарность и в области применяемых средств и тактик. Если раньше существовала строгая дифференциация основных форм массового насилия – таких как полицейская операция, геноцид, война, террор, криминальное насилие, – то теперь границы между ними стираются. А в ближайшем будущем границы между основными формами массового насилия могут полностью исчезнуть.

Глава 3

Этика вооружённого конфликта: когда допустимо воевать?[245]

Современная этика войны

К наиболее важным тенденциям трансформации войны в XXI в. следует отнести рост уровня асимметричности войны (повышение значимости статуса повстанческих и террористических групп, активное включение в вооружённые конфликты экономических структур), эрозию государственной монополии на насилие, распространение феноменов приватизации войны, а также появление новых пространств борьбы – открытие для войны интернет-среды. Решительное вторжение негосударственных субъектов политики в область военного конфликта, долгое время остававшуюся сферой гегемонии государства, привело к возникновению феномена так называемых новых войн. Важнейшим свойством новых войн, в свою очередь, следует признать утрату бинарностей, характерных для традиционной симметричной войны. Сложности возникают с идентификацией легитимных и нелегитимных участников боевых действий, разрешённых и запрещённых средств и тактик ведения борьбы. Неоднозначно выглядят и различные фазы конфликта – его активная часть и перемирие. Всё это в целом затрудняет различение войны и мира.

Подобное положение дел бросает множество вызовов современным политико-этическим концепциям войны. Их теоретический аппарат вобрал в себя долгую традицию рефлексии о войне, включающую идеи античных и средневековых авторов, но актуальное его состояние сформировалось в период, когда доминирующим типом войны была симметричная межгосударственная война. Именно поэтому моральные теории войны должны быть обновлены для адекватной работы с конфликтами нового типа, как должно быть обновлено и право войны и мира. Следует внести преобразования, если не в само ядро теорий, то в их методологический аппарат и инструментарий.

Традиционно основной целью теории справедливой войны было наложение ограничений на войну как способ разрешения конфликтов. Сделать это предполагалось при помощи обоснования моральной необходимости и даже целесообразности обращения к вооружённому насилию в одних случаях и моральной необоснованности подобных действий в других. Теоретики справедливой войны часто повторяют, что они во многом близки пацифистам в том, что считают войну неприемлемой и ужасной и признают моральное значение принципа «не убий». Они разделяют идеалы невмешательства. Это значит, что никто не может посягать на жизнь другого; каждый из нас обладает иммунитетом от насилия и правом не быть убитым или подверженным насилию, если не нарушает свободы другого и не подвергает опасности его жизнь.

Однако в отдельных, действительно исключительных, ситуациях они согласны признать вступление в войну морально оправданным. Теория справедливой войны строится вокруг обсуждения различных фаз развёртывания вооружённого конфликта: принятия решения об участии в нём, ведения боевых действий, завершения войны и послевоенного восстановления региона, пострадавшего от войны. Задача её состоит в том, чтобы выбрать и обосновать моральное значение принципов и правил, которыми мы пользуемся на каждом из этих этапов. Для каждой из указанных стадий конфликта существует набор принципов, которые в соответствии с традицией носят латинские обозначения: jus ad bellum (букв. – право или справедливость на войну), jus in bello (право или справедливость во время войны) и jus post bellum (право или справедливость после войны).

Принципы jus ad bellum задают условия принятия решения о войне. Именно они позволяют сделать вывод, было ли обращение к военной силе обоснованным, необходимым и принятым своевременно. Обычно считается, что ответственность за соблюдение этих принципов лежит на правительстве, поскольку ни отдельные граждане, ни военнослужащие не могут объявлять войны другим государствам или политическим сообществам. Список принципов jus ad bellum может несколько разниться в зависимости от авторского вйдения. Однако легко выделяется ядро из шести основных принципов, которые как правило упоминаются и признаются всеми авторами:

• принцип правого дела (или справедливой причины; лат. justa causa, англ. just cause) – объявление войны должно быть связано с наличием действительно веской причины (угрозы или агрессии). Обычно к таким причинам относят самооборону, помощь союзнику, который ведёт войну по справедливой причине, или любой жертве агрессии; защиту граждан другого государства от гуманитарных катастроф, т. е. действия по основаниям гуманности; в некоторых случаях также – поддержку борьбы за национальное освобождение и упреждающие действия;

• легитимная власть (англ. legitimate authority) – право принятия решения о войне и объявления войны должно быть в соответствии с законом закреплено за определённым лицом или группой лиц. Соответственно, война считается оправданной только в том случае, если она объявлена в порядке, установленном законом данного государства. Иногда в качестве отдельного принципа выделяется требование публичного объявления войны (англ. public declaration of war);

• вероятность успеха (англ. probability of success) – до того, как война будет объявлена и начнутся боевые действия, необходимо оценить шансы на успешное ведение войны и обретение победы. В случае если они невысоки и успех сомнителен, необходимо отказаться от участия в войне. Вето накладывается на войны, которые принесут поражение и значительные потери;

• пропорциональность (англ. proportionality; встречается также вариант перевода «соразмеренность») – война должна быть соразмерным ответом на те обстоятельства, которые заставляют задуматься об обращении к оружию. К ним могут относиться только явные нарушения прав человека или государственного суверенитета. Также необходимо оценить все возможные потери и затраты на ведение войны. Выгоды от участия в ней должны превышать все издержки, вызванные непосредственным ведением боевых действий и их влиянием на послевоенное состояние своего общества. В последнее время подчёркивается необходимость давать прогностическую оценку результатам войны не только для своего сообщества, но также и для общества противника и для третьих стран, не участвующих в конфликте. Ответственность обращения к военному способу решения конфликтов становится, таким образом, более универсальной и глобальной;

• добрые намерения (англ. right intentions) – справедливая причина, санкционирующая войну, должна быть единственным источником мотивов при принятии решения о войне; война служит восстановлению справедливости, права и мира и не должна рассматриваться как средство обогащения, расширения территорий или приобретения дополнительного политического веса, т. е. не может содержать в себе скрытого агрессивного мотива;

• крайнее средство (англ. last resort) – учитывая всю серьёзность и опасность, которая связана с обращением к военному насилию, война должна рассматриваться в качестве крайней меры разрешения конфликта. До того как будет принято решение об объявлении войны, должны быть испробованы все прочие способы урегулирования конфликтов: переговоры, экономические и политические санкции, выдвижение ультиматумов. Только после того как дипломатия окажется бессильной, обоснованным и допустимым станет объявление войны.

Принципы jus in bello вступают в силу непосредственно после того, как решение о войне принято и начинаются боевые действия. Они призваны определить дозволенные и недозволенные способы ведения войны. Последствием их применения должна стать минимизация жестокости конфликта и снижение числа жертв войны. Если нормы jus ad bellum находились в ведении политиков, то принципы jus in bello непосредственно обращены к военным, участвующим в конфликте. Как правило, говорят о двух принципах jus in bello, хотя опять же их перечень и наименование могут определяться по-разному:

• пропорциональность (англ. proportionality) – положение, уже встречавшееся в списке принципов jus ad bellum, присутствует и среди норм jus in bello. В данном случае оно обозначает требование оценивать соотношение возможных военных выгод и потерь в ходе проведения каждой отдельной боевой операции и соблюдать баланс пользы и вреда, а также определять допустимые средства ведения войны и виды вооружения. Особое значение имеет здесь необходимость минимизировать степень насилия и количество жертв. Специально подчёркивается недопустимость нападения на гражданское население и нонкомбатантов (иногда отдельно выделяется принцип «иммунитета нонкомбатантов»). Запрещено применять чрезмерное насилие, а также проводить операции, заранее обреченные на поражение или связанные с массовыми потерями. Также встречается обособление от принципа пропорциональности принципа запрещения возмездия (no reprisals), когда жертва необоснованного насилия стремится наказать обидчика ответным непропорциональным насилием.

• различение (англ. discrimination) – воюющие стороны должны проводить различение между легитимными и нелегитимными целями для нападения. Допустимой считается атака только на военные цели: комбатантов и военные объекты. Все остальные объекты и лица не могут быть подвергнуты военному насилию, так как обладают отмеченным выше иммунитетом нонкомбатантов. Впрочем, однозначность статуса комбатанта как абсолютно легитимной цели для нападения и универсальное определение солдата как того, кто по роду своей деятельности убивает и вследствие этого может быть убит, в последнее время подвергается сомнениям. В существующей дискуссии заметна тенденция ставить вывод о допустимости нападения на участника вооружённого конфликта в зависимость от характера войны, в которой он участвует. Статус участника справедливой войны отличается от статуса участника несправедливой войны, равно как различны статусы граждан, поддерживающих справедливую или, соответственно, несправедливую войну[247].

Наконец, третьей категорией принципов, регулирующих этическую составляющую войны, является блок норм jus post bellum. Теоретическая проработка норм jus ad bellum и in bello началась ещё в Античности, однако дискуссия о нормах jus post bellum не имеет столь значительной истории. Тем не менее один из инициаторов исследований jus post bellum, канадский философ Брайан Оренд, считает, что уже в кантовском трактате «К вечному миру» мы находим нормативные принципы, определяющие правила заключения мирного договора и послевоенного восстановления отношений между воевавшими сторонами. Завершающая часть вооруженного конфликта, наступающая уже после того, как орудия отгремели, кажется Оренду принципиально важной вследствие отмечавшихся в предыдущих главах настоящей книги сложностей окончания боевых действий. Несмотря на достигнутые соглашения о перемирии или даже подписанный мирный договор, конфликт может сохраниться в вялотекущей форме и затем вновь разгореться в полную силу. Долгосрочное сохранение обретённого мира и пацификация сторон становятся не менее приоритетной задачей, нежели обоснованное обращение к военной силе и нравственное ограничение её применения[248]. Моральная ответственность в войне, следовательно, должна простираться значительно дальше принятия решения об обращении к военному насилию и ведения боевых действий. Реконструкция региона и системы международных отношений после окончания боевых действий также становится частью войны; возможно, самой продолжительной и сложной.

Поскольку дискуссия об этическом статусе послевоенных действий в исследовательской литературе началась несколько десятилетий назад, в конце 1990-х годов, нельзя выделить общепризнанный список принципов jus post bellum. К тому же, как верно отмечает Хелен Фроу, учитывая качественное разнообразие проблем, которые необходимо решить по завершении боевых действий, совокупность норм «jus post bellum в меньшей степени может пониматься как набор правил или условий»[249], как это возможно в случае с jus ad bellum и jus in bello. Тем не менее ориентируясь на предложенный Брайаном Орендом список норм jus post bellum, мы можем выделить следующие принципы:

• пропорциональность – врага, развязавшего несправедливую войну, необходимо наказать, но в соответствии с той мерой ущерба, который был причинен его агрессивными действиями;

• наказание для политического руководства и военных – наказанию должно подвергаться не все население государства, развязавшего несправедливую войну, но только лица, ответственные за начало и ведение несправедливой войны. Естественно, наказание для них должно быть соразмерным совершённым ими деяниям.

• компенсации – агрессор обязан возместить пострадавшей стороне убытки, связанные с отражением агрессии и восстановлением мира;

• восстановление прав – необходимо сохранить права поверженного врага на территориальную целостность и суверенитет;

• реконструкция – система организации власти и военного управления противника должны быть изменены, чтобы исключить возможность новых агрессий.

Кроме того, в каждом из этих принципов заложено указание на то, что применение мер наказания и восстановления справедливости не должно быть чрезмерно жестоким, ставящим бывшего противника на грань гуманитарной или экономической катастрофы. Наказание может быть жёстким, более того, оно необходимо как средство предотвращения будущих беззаконий и войн, в противном случае, люди, спровоцировавшие несправедливую войну, почувствуют свою безнаказанность. Однако оно не может быть чрезмерным и непосильным. Иначе такое наказание приведёт к ожесточению, вызовет чувство несправедливой обиды и даст повод для нового насильственного цикла[250].

[233] Шмитт К. Теория партизана. С. 143.

[234] Агамбен Дж. Homo sacer. Чрезвычайное положение. М.: Европа, 2011. С. 8–9. Хардт М., Негри А. Множество: Война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция. 2006. С. 13–14.

[235] Цит. по: Beaumont Р. America Gears up for a New Kind of War // The Observer. 2002. 10 March.

[236] Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс; Кучково поле, 1998. С. 211.

[237] Einsiedel S., Bosetti L., Cockayne J., Salih C., Wan W. Civil War Trends and the Changing Nature of Armed Conflict // United Nations University Centre for Policy Research. Occasional Paper 10. 2017. March. P. 3.

[238] Collier P. Wars, Guns and Votes: Democracy in Dangerous Places. L.: Vintage, 2001.

[239] Hegre EL, Ellingsen T., Gates S., Gleditsch N.P. Toward a Democratic Civil Peace? Democracy, Political Change, and Civil War, 1816–1992 // American Political Science Review. 2001. Vol. 95. No. 1. P. 33–48; Kissane B. Op. cit. P. 131.

[240] Walter В.F. Why Bad Governance Leads to Repeat Civil War // The Journal of Conflict Resolution. 2015. Vol. 59. No. 7. P. 1242–1272.

[241] Walter B.F. Does Conflict Beget Conflict? Explaining Recurring Civil War // Journal of Peace Research. 2004. Vol. 4L No. 3. P. 385.

[242] Keane J. Op. cit. P. 112.

[243] Калдор М. Новые и старые войны. С. 408.

[244] Калдор М. Новые и старые войны. С. 29.

[245] Некоторые части этой главы были опубликованы ранее: Куманьков А. Д. Принцип правого дела и «новые» войны // Этика войны и мира: история и перспективы исследования / науч. ред. Б.Н. Кашников, А.Д. Куманьков. СПб.: Алетейя, 2016. С. 152–175; Куманьков А.Д. Философия войны: краткий очерк истории // Логос. 2019. Т. 29. № 130. С. 99–116; Куманьков А.Д. Этика военной интервенции. Аргумент Дж. Ст. Милля и его современное значение // Vox. Философский журнал. 2015. № 18. С. 1–11.

[247] McMahan J. Liability and Collective Identity: A Response to Walzer // Philosophia. 2006. Vol. 34. No. 1. P. 14–15; McMahan J. Killing in War. Oxford: Clarendon Press, 2009. P. 105.

[248] Orend В. The Morality of War. N.Y.: Broadview Press, 2006. P. 160–162.

[249] Frowe H. The Ethics of War and Peace: An Introduction. Milton Park; Abingdon; Oxon: Routledge, 2015. P. 6.

[250] Обзор принципов jus ad bellum, jus in bello и jus post bellum см. также: Куманьков А.Д. Современные классики теории справедливой войны: М. Уолцер, Н. Фоушин, Б. Оренд, Дж. МакМахан. СПб.: Алетейя, 2019. С. 37–38, 105–134, 143–153, 188–193, 200–209; Нравственные ограничения войны. Проблемы и примеры. М.: Гардарики, 2002. С. 47–167,174–187; Cuce X. Справедливая война? О военной мощи, этике и идеалах. М.: Весь мир, 2007. С. 56–137.