Война в XXI веке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Безусловно, дискуссионным остаётся вопрос о том, насколько эффективны эти нормы в качестве средств ограничения насилия. Нередко можно услышать и утверждения, что применение военной этики, основой которой выступает теория справедливой войны, приводит к декриминализации агрессии и военных преступлений, если жертвами их становятся «плохие парни»[194]. Тем не менее мы должны отметить само мышление в категориях права и этики войны и подтверждённую в военных доктринах многих стран готовность соблюдать принципы сдержанного и избирательного поведения на поле боя как значительное достижение в военной сфере.

К тому же эффекты морального воспитания проявляют себя в войнах, которые ведут регулярные армии. Это доказывается хотя бы тем, что сами новости о нарушениях права и морали войны получают широкую огласку и вызывают резонанс. В общественном сознании закреплено представление о недопустимых способах поведения солдат, а военные не нарушают нормы морали и права настолько часто, чтобы сделать эти нарушения обыкновенными, не заслуживающими внимания событиями. Более того, сами военные часто подчёркивают, что они нуждаются в морально-правовом руководстве и профессиональном этическом кодексе[195]. Следование нормам выступает для них в качестве элемента мягкой силы армии и работает на поддержание репутации и повышение общественного доверия к военным как одному из наиболее представительных государственных институтов[196]. Нередко способность к гуманности называется одной из основ самоидентификации военного[197].

Однако в силу смешанного состава участников новых войн, активного включения в них негосударственных военизированных групп стремление сторон соблюдать законы и моральные нормы войны и практическое соблюдение этих норм становится крайне затруднительным. Любая норма и закон могут восприниматься как ограничение, как ослабляющий фактор, поэтому комбатанты без развитой военной культуры могут видеть в них ненужное обременение и отказываться от их соблюдения. Они не обучаются нормам военной этики и не тренируются применять их. Именно поэтому, как мы уже многократно отмечали, масштабы жертв среди гражданских лиц оказываются такими значительными.

Приведённые выше характеристики и признаки новых войн позволяют получить представление о тех трансформациях, которые начались в конце XX в. и до сих пор происходят с доминирующим типом войны в начале XXI в. в контексте прекращения идеологического капиталистического и коммунистического противостояния, делегитимации войны и глобализации. Безусловно, можно настаивать на том, что так или иначе некоторые из этих особенностей и тенденций в военном деле проявляли себя и в прошлом. Это верно, но, скорее всего, относится к каким-то отдельным из названных характеристик войны. Не представляется возможным привести в пример исторический период, в котором все названные характеристики войны проявлялись бы одномоментно. А именно единовременное действие всех этих особенностей позволяет проявиться феномену новых войн. По словам Мюнклера, «…новизна элементов, предлагаемая теорией “новых” войн, заключается в соединении всех… признаков и их взаимном усилении»[198]. Комбинация из известных тактик и практик и уникальных обстоятельств производит новый тип военного порядка.

Виды и тактики

Для более подробного и точного описания современной трансформации войны мы должны также обозначить основные виды конфликтов, с которыми мы сталкиваемся в первой половине XXI в. Место старой межгосударственной войны занимают внутренние конфликты, гуманитарные, гибридные, опосредованные (прокси), кибер, информационные, новые гражданские войны и терроризм. В этих вооружённых конфликтах используются и специфические инструменты или тактики. Такие как автономные боевые системы (роботы, беспилотные летательные аппараты (дроны), беспилотные надводные корабли), кибероружие, организация революционных движений и массовых протестов как средство гибридной войны, уничтожение культурного наследия, точечные убийства, использование пыток. Иногда эти тактики накладываются одна на другую или применение одной стимулирует проявление другой, как, например, это случилось после гуманитарной операции НАТО против Югославии, которая обусловила уничтожение древних сербских монастырей и храмов на территории Косово и Метохии. Всё это следует учитывать при определении образа новой войны.

Многие из этих понятий, которые закрепляются в современном милитарном лексиконе, появились сравнительно недавно (как гибридная война или новые гражданские войны) или до сих пор не получили однозначного определения (как терроризм; используется также понятие «новый терроризм»). Такая ситуация несколько затрудняет исследовательскую работу в сфере войны. Тем не менее даже до обретения консенсуса по дефинициям всех этих явлений нам необходимо как-то определять их, чтобы понимать, с какими вызовами нам приходится сталкиваться.

Сам по себе феномен терроризма далеко не нов. Слово «террор» (от лат. terror – страх, ужас) начало активно употребляться в политическом языке во время Французской революции, когда были казнены десятки тысяч «врагов революции». Террор, таким образом, был насильственной практикой по защите существующего порядка. В этом смысле можно говорить о государственном терроре, который реализуется посредством репрессий[199]. Терроризм же со временем стал обозначать деятельность негосударственных групп, направленную против государственного аппарата и реализующуюся в виде террористических актов.

Расхождения в определении понятия «терроризм» во многом обусловлены тем, что это слово воспринимается как оценочное и обладает однозначной негативной коннотацией. В результате, очень редко те, кого мы называем террористами, самоидентифицируются как террористы, в отличие от солдата, частного военного контрактника или повстанца. Негативные коннотации, которые несёт это понятие, заставляют террористов давать иные определения своей деятельности, представляя её попытками отстоять свободу, защитить свой народ или свою религиозную группу от притеснения или чем-то подобным. Большинство из них полагают, что «ведут борьбу против агрессии, а поэтому обладают справедливой причиной»[200], т. е. пытаются дистанцироваться от представлений о нелегитимности их деятельности. Также, несмотря на то что террористические группы намеренно используют насилие, обращая его против случайных людей, и стремятся посеять ужас, они будут настаивать, что не освобождают себя от следования определённым нравственным принципам. Чаще всего террористы заявляют о приверженности собственному моральному кодексу и в некоторых случаях действительно руководствуются им. Иными словами, самоопределение большинства террористических групп не позволяет нам получить адекватную дефиницию понятия «терроризм». Кроме того, существует и лингвистическая проблема употребления терминов, связанных с темой смерти и насилия. Можно утверждать, что любое силовое действие, будь то полицейская или военная операция, порождает страх, поэтому делает понятие терроризм бессмысленным, не указывающим ни на какой специфический вид насилия.

Общим местом террористической деятельности называют целенаправленное насилие по отношению к гражданскому населению. Именно это делает терроризм морально неприемлемым. На протяжении нескольких столетий европейское право и европейская моральная философия войны бились за обеспечение особого статуса гражданского лица, которое не считалось законной жертвой войны и которого надо было оберегать от насилия.

Терроризм сознательно идёт на нарушение этого принципа, «согласно здравому смыслу, терроризм – это парадигма бессмысленного или, по крайней мере, совершенно незаконного, отвратительного насилия»[201]. Именно на эту, моральную, составляющую терроризма как тактики ведения борьбы обычно указывают в современных определениях понятия «терроризм». Вот для примера две дефиниции довольно авторитетных авторов, специализирующихся на исследовании вопросов войны и мира. Тони Коуди пишет, что терроризм – это «тактика намеренного нападения на некомбатантов (или объекты, важные для поддержания жизнеобеспечения и безопасности), предполагающая убийство или применение жестокости и насилия, нацеленная на решение политических задач при помощи распространения страха»[202]. Игор Приморац продолжает в том же ключе: «…преднамеренное использование насилия или угроза его применения, направленное против невинных людей, и нацеленное на запугивание других людей для того, чтобы заставить их поступать определённым образом, как они не поступили бы, не будучи запуганными»[203].

В этих определениях акцент делается на моральной или легальной стороне террористической деятельности. Однако они не позволяют однозначно опознать террористическое действие, указать на его специфичность среди прочих способов насильственной политической борьбы. Возможно, их можно было бы дополнить, подчеркнув, что терроризм представляет собой один из видов войны, которая применяется негосударственным субъектом и которая предполагает для достижения политических целей использовать тип насилия, поставленный вне закона существующими обычаями ведения войны и направленный на нанесение ущерба гражданским лицам и нонкомбатантам. Ещё в начале 1990-х годов Алекс Шмид, нидерландский исследователь терроризма и в прошлом руководитель сектора по предупреждению терроризма Организации Объединенных Наций, предложил трактовать теракт как эквивалент военного преступления в мирное время. Но ещё ранее он также обращал внимание на специфическую особенность терроризма как формы войны, которая заключается в том, что «непосредственные цели насилия не являются основными целями»[204] террористов.

Об этом же уже в 1975 г. писал Брайан Дженкинс: «…террористы хотят, чтобы многие увидели и услышали их, а не того, чтобы многие были мертвы»[205]. Привлечение внимания для них важнее, чем количество убитых людей. То есть жертвы – это не основная цель, а скорее средство. Хотя можно предположить, что чем больше людей будет убито, тем больше внимания получат террористы.

Важно также отметить, что терроризм менялся со временем и террористические группы позапрошлого столетия мало чем напоминают современные террористические организации. Согласно наиболее часто употребляемой типологии терроризма, предложенной профессором Калифорнийского университета Дэвидом Рапопортом, выделяется четыре волны терроризма, каждая из них длилась около четырёх десятилетий. Соответственно, можно говорить о четырёх типах терроризма: анархическом (1880-е – начало XX в.), антиколониальном (1920-1960-е годы), новом левом, или марксистском (1960-е – конец XX в.) и, наконец, религиозном (с 1979 г.)[206].

Распространение и развитие современного терроризма четвёртой волны – обращённого не против политической элиты, а чаще всего против рядовых граждан, насилие над которыми призвано распространить страх, – стало возможным именно в прошлом столетии. Современное общество, массовое и городское, крайне индивидуализировано; это способствует успешности проведения терактов. Мы также отмечали превращение западных обществ в постгероические, в результате чего «террористам удалось сделать из своей собственной смерти абсолютное оружие против системы, которая существует за счет исключения смерти и идеалом которой является нулевая смерть»[207]. Но помимо этого развитие техники и средств массовой информации значительно упрощает процесс распространения новостей. К тому же сообщения о насильственных акциях остаются супервостребованным материалом для большинства средств массовой информации: «…современные СМИ просто не способны обойти или проигнорировать акт террора в силу имманентно присущей им логики функционирования»[208]. Эти обстоятельства позволили терроризму, который не может существовать без подробного публичного освещения террористических акций, стать столь эффективным и широко распространённым.

Хотя, согласно наблюдению Рапопорта, каждая волна терроризма существует около 40 лет, после чего её сменяет другая, и, соответственно, мы находимся в моменте, когда религиозная волна терроризма только готовится сойти на нет или перестанет быть доминирующей формой терроризма, в исследовательской литературе уже с 1990-х годов фигурирует понятие «новый терроризм» (new terrorism)[209]. Термин стал особенно популярным после терактов 11 сентября. Согласно гипотезе о новом терроризме, религиозная волна терроризма (четвёртая по Рапопорту) стала не просто очередным этапом в эволюции старого, светского терроризма, а произвела настоящую революцию, в результате которой весь мир столкнулся с чрезвычайно мощной угрозой организованного насилия[210], действующей локально и глобально, – «угрозой, с которой наша страна никогда ещё не сталкивалась», как сказал Джордж Буш, подписывая «Патриотический акт»[211].

Отличительными характеристиками нового терроризма называются именно интенсификация террористической практики, смена иерархической организационной структуры на горизонтальную, или сетевую, а также «интернационализация и глобализация» духовной или религиозной пропаганды насилия[212], в результате чего формируется единый фронт людей, готовых участвовать в терроризме, несмотря на то что проживают они в различных регионах мира. Это подтверждается и исследованием специалистов из Центра изучения терроризма и политического насилия Сент-Эндрюсского университета, которые заметили, что чаще всего концепт «новый терроризм» применяется в научной литературе в контексте обсуждения «роста уровня насилия или увеличения числа жертв»[213]. Причём жертвы эти появляются вследствие неизбирательных и непропорциональных атак, когда нападению подвергаются случайные люди.

Тем не менее многие исследователи ставят под сомнение целесообразность применения понятия «новый терроризм»[214]. Основные аргументы в этом случае сводятся к тому, что религиозные мотивы можно обнаружить и в действиях террористических групп прошлого (разница между религиозным обоснованием терроризма и идеологией в принципе невелика), и что нередко действия террористов предыдущих волн также были направлены против случайных жертв[215]. Кроме того, высказываются опасения, что принятие парадигмы нового терроризма опасно, поскольку создаёт алармистские настроения, позволяющие сделать принятие решения о войне или введении чрезвычайного положения более лёгким и менее демократическим – просто прикрываясь невиданной опасностью, с которой пришлось столкнуться тому или иному государству[216]. Во многом дискуссия о новом терроризме напоминает полемику вокруг обсуждения теории новых войн. Хотя в данном случае существенное отличие состоит в том, что споры о разных видах терроризма осложняются отсутствием консенсуса относительно самого понятия «терроризм» – проблема, о которой было сказано выше. Если основной вывод теории новых войн состоит в том, что констелляция свойств и характеристик (возможно, уже встречавшихся ранее) заставляет говорить о появлении определённого типа войны, который в данный момент становится доминирующим, то сторонники концепции нового терроризма настаивают на том, что мы сталкиваемся с абсолютно новым феноменом, не существовавшим ранее. В главах 3 и 4 мы ещё вернёмся к обсуждению терроризма в связи с этическими вызовами, которые связанны с террористической деятельностью и борьбой с терроризмом.

Понятие гибридной войны (hybrid warfare) довольно популярно, оно часто используется в средствах массовой информации, хотя, возможно, смысл его не вполне ясен. Однако интенсивное употребление термина в медийной среде не свидетельствует об однозначности его трактовки. Множество вариантов определений, которые дают военные эксперты и теоретики, лишь усугубляет ситуацию.

Гибридность (от лат. hybrida – помесь), зафиксированная в понятии гибридной войны, указывает на применение в ходе одного конфликта различных по своему типу средств и сил ведения борьбы. Война, таким образом, становится отличной от своего традиционного образа. Как правило, при описании феномена гибридности войны отмечается её мультимодальный характер, т. е. одновременное использование конвенциональных и неконвенциональных средств, симметричных и асимметричных тактик, регулярных и иррегулярных сил, применение кибероружия, информационных и дипломатических атак, вмешательство во внутреннюю политику, поддержку сепаратистских движений, криминальных и террористических группировок на территории противника, содействие развитию революционных процессов, попытки произвести смену режима. Таким образом, адаптируются различные методы и технологии управления конфликтом, которые ранее, возможно, не сочетались между собой или даже не рассматривались в качестве военных средств. Гибридная война может быть одновременно и сетевой, и информационной, и экономической. Военное вторжение при помощи армейских подразделений оказывается в таком случае далеко не главным методом борьбы. Более того, открытые боевые действия могут вообще не применяться, а война не объявляться. Основным стратегическим преимуществом в таком случае оказывается официальное непризнание государством, ведущим гибридные боевые действия, своего участия в войне, что позволяет избежать обвинений в агрессии и уйти из-под возможного внешнего давления, направленного на восстановление мира.

Термин «гибридная война» появился сравнительно недавно. Считается, что впервые его применили Джеймс Мэттис, на тот момент генерал-лейтенант Корпуса морской пехоты, впоследствии – министр обороны США, и Фрэнк Хоффман, отставной подполковник резерва Корпуса морской пехоты США, в статье «Будущие войны: появление гибридных войн»[217]. Хоффман впоследствии активно публиковался по теме гибридных войн[218]и дал следующее определение или, скорее, описание термина:

«Размытие границ между различными способами ведения войны, теми, кто воюет, и технологиями, приводит к появлению широкого спектра разнообразия и сложности, которые мы называем Гибридной Войной. Гибридные Войны могут вестись как государствами, так и негосударственными субъектами. Для Гибридных Войн характерен целый ряд различных способов ведения войны, включая обычные средства, нерегулярную тактику и форматы, террористические акты, включая неизбирательное насилие и принуждение, и преступные беспорядки. Эти мультимодальные действия могут проводиться разными подразделениями или даже одним и тем же подразделением, но обычно они на оперативном и тактическом уровне ведутся и управляются в соответствии с действиями на основном театре военных действий для достижения синергетических эффектов»[219].

Мэттис и Хоффман отталкивались в своём описании гибридной войны от концепции «войны трёх кварталов» (three block war) генерала Чарльза Чандлера Крулака. Основная идея «войны трех кварталов» заключалась в том, что военные подразделения в современной войне должны выполнять одновременно военные, гуманитарные и миротворческие функции[220]. По словам Мэттиса и Хоффмана, эту схему необходимо дополнить четвёртым «кварталом»: «…психологическими или информационными аспектами операций. Этот четвертый блок является областью, в которой вы можете не находиться физически, но в которой мы общаемся или транслируем информацию»[221]. Четвёртый, информационный, квартал покрывает собой все три квартала. В среде, которая определяется нестандартным комбинированием сил и средств войны, контроль над инфраструктурными и информационными сетями становится ключевым компонентом достижения победы. Соответственно, важнейшей задачей оказывается интенсификация «интеллектуальной огневой мощи»[222] подразделении, вовлечённых в конфликт. Главный вывод Мэттиса и Хоффмана: победоносному завершению вооруженного конфликта содействует не столько ведение ожесточённых боёв и уничтожение войск противника (хотя важны и успешные действия на поле боя), сколько господство в информационной среде, позволяющее не допустить воспроизводство враждебных сил посредством рекрутинга или вербовки наёмников с опорой на пропагандистские кампании.

Как видно из определений Мэттиса и Хоффмана, вызовы гибридной войны аналогичны тем, что связаны с новыми войнами в принципе. Это, во-первых, утрата бинарности традиционной межгосударственной войны; во-вторых, особый род тотальности войны, поскольку в конфликт вовлекается в том числе и гражданское население, которое возможно даже не может распознать своего участия в гибридном конфликте; и, наконец, сложности заключения мирного договора и выхода из войны.

Понятие «новые гражданские войны» не так популярно, как «новые войны» или «новый терроризм». Однако оно используется[223] и указывает на существующее у политических учёных, конфликтологов и даже экономистов представление о качественном изменении, произошедшем в характере гражданских войн после холодной войны. Соответственно, противопоставляются традиционные, старые гражданские войны и современные, новые. Первые представляются опосредованными групповыми интересами или коллективными травмами, идеологизированными и нацеленными в конечном счёте на политические трансформации. Вторые связаны с криминализацией насилия и хищничеством, определяющим их деполитизированный и деидеологизированный характер. Стремление к справедливости подменяется в новых гражданских войнах стремлением к наживе.

Естественным выводом в таком случае становится заключение о необоснованности и нередко немотивированности и неконтролируемости насилия, к которому обращаются в этих гражданских войнах. Дисциплине политической организации, которой требуется широкая народная поддержка для реализации собственных целей, противопоставляется неорганизованность преступной банды, отстаивающей частные интересы и не обладающей политическими амбициями[224]. В результате, как справедливо замечает Стасис Каливас, интерпретация гражданских войн сводится при этом к дихотомии «повстанцы – это либо бандиты, мотивированные собственной алчностью, либо политические деятели, стремящиеся решить проблемы своей группы»[225], что является явным упрощением и искажением реальности гражданской войны.

Тем не менее следует отметить ряд особенностей, которые характеризуют скорее даже не сами гражданские войны как таковые, а контекст, который задаёт их интерпретацию и восприятие. Так, статистика ясно показывает, что ежегодно наибольшее число конфликтов, которые происходят в мире, – это конфликты внутригосударственные. При этом заметна тенденция к перерастанию внутригосударственных конфликтов в международные, т. е. они не прекращаются за явной победой той или иной стороны, но притягивают внимание и силы соседей или глобальных политических игроков. Внешние акторы берут на себя обязанности по пацификации конфликта, руководствуясь политическими целями (например, вести опосредованную борьбу с идеологическим противником) или экономическими мотивами (будь то военные поставки или контрабанда из зоны боевых действий). Это означает, что гражданские войны всё в большей степени становятся фактором, определяющим политическую обстановку в масштабах региона, в котором они ведутся, и зачастую заметно влияют на мировую политику. Иными словами, новые гражданские войны, как и новые войны вообще, глобализированы – и по составу участников, и по непосредственным и косвенным последствиям.

Здесь же стоит отметить ещё одно явление, связанное с глобализацией – а именно, «глобальную идентичность». В условиях, когда открытость границ и цифровые средства коммуникации позволяют получать поддержку не только за счёт жителей одного города, села или региона, но также и установить контакты с людьми из других стран, возможности распространения идей и рекрутинга значительно повышаются. Гражданская война, таким образом, превращается из столкновения локальных этносов, племён, социальных групп в глобальный конфликт[226].

Во-вторых, увеличение продолжительности гражданских войн и рост их числа. Сами по себе эти тенденции прослеживаются, начиная с 1945 г., и не связаны с какими-то специфическими обстоятельствами периода, начавшегося после окончания холодной войны (хотя именно в 1990-е годы количество гражданских войн достигло наивысшей отметки, затем начался период спада, который к началу 2010-х годов вновь сменился ростом)[227]. Но специфичным становится то, что, во-первых, внешнее вмешательство в гражданские войны, совершаемое в том числе и наиболее политически и экономически стабильными и развитыми в военном отношении государствами, не приводит к выходу государства, переживающего гражданскую войну, из кризиса и появлению там самодостаточного, стабильного правительства[228]. А во-вторых, распространение гражданских войн и распад государств в Северной Африке и на Ближнем Востоке происходит абсолютно неконтролируемо, что негативно сказывается на европейской и общемировой безопасности[229]. Проведение миротворческих операций в этом регионе чрезвычайно затруднено или даже невозможно, а попытки внешней политической реконструкции не привели к успеху, как это случилось в Ираке и Афганистане. Несмотря на то что в прошлом некоторые гражданские войны приводили к демократизации, значительная часть внутригосударственных конфликтов в африканских государствах или странах Ближнего Востока либо не смогли совершить демократический транзит, либо указанные политические процессы не позволили добиться мира[230]. В результате гражданские войны вспыхивают или повторяются там всё чаще и чаще.

В-третьих, и возможно это самое важное, начиная с XVII в. в политической мысли довольно устойчивы были позиции метафоры борьбы государственной власти и гражданской войны, олицетворением которых с подачи Гоббса стали библейские чудовища Левиафан и Бегемот[231]. Соответственно, гражданская война (и революция) понималась как деятельность, направленная на исправление политического порядка, переучреждение государственной власти и утверждение нового общественного договора. Она могла обновить государство или привести к созданию нового или даже нескольких новых. Затем внутригосударственная гражданская война должна была быть усмирена партией, получавшей право распоряжаться государственным суверенитетом[232]. Современные гражданские войны не соответствуют этой модели, причём сразу в двух отношениях.

[194] Jokic A. What is Really Military Ethics (and What They Think It Is in the West)? // Theoria. 2017. Vol. 60. No. 4. P. 35–54.

[195] Emonet F. The Importance of Ethics Education in Military Training // NCO Journal. 2018. Vol. 27. No. 11. P. 1–6; Whetham D. Why Does Ethics Matter for the Military? <https://defenceindepth.co/2015/ll/30/ why-does-ethics-matter-for-the-military/>; Bowyer D.G. Challenges to the Military Code of Ethics: How New Wars and New Protagonists Challenge the Concept of Warrior Honour. <http://isme.tamu.edu/ISME07/ Bowyer07.html#_edn21>.

[196] Kasher A. Public Trust in a Military Force // Journal of Military Ethics. 2003. Vol. 2. No. 1. P. 20–45.

[197] Field Manual No. 1. The Army / HQ Department of the Army. 2005. P. 15; Duty with Honour. The Profession of Arms in Canada. Canadian Defence Academy; Canadian Forces Leadership Institute, 2003. P. 16.

[198] Мюнклер Г. Осколки войны… С. 195, 210–211.

[199] Ильинский И.М. О терроре и терроризме. М.: МГСА, 2001. С. 27–28; Жаринов К.В. Терроризм и террористы: Исторический справочник. Минск: Харвест, 1999. С. 23.

[200] Fotion N., Kashnikov В., Lekea J.K. Terrorism. The New World Disorder. N.Y.: Continuum, 2008. P. 120.

[201] Steinhoff U. On the Ethics of War and Terrorism. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 1.

[202] Coady C.A.J. Terrorism // Encyclopedia of Ethics / ed. by L.C. Becker, C.B. Becker. Vol. 3. N.Y.; L.: Routledge, 2001. P. 1697.

[203] Primoratz I. Terrorism: A Philosophical Investigation. Cambridge: Polity Press, 2013. P. 24.

[204] Schmid A., Jongman A. Political Terrorism: A New Guide to Actors, Authors, Concepts, Data Bases, Theories, and Literature. New Brunswick, NJ: Transaction Books, 1988. P. 28.

[205] Jenkins B.M. International Terrorism: A New Mode of Conflict // International Terrorism and World Security / ed. by D. Carlton, C. Schaerf. L.: Croom Helm, 1975. P. 15.

[206] Rapoport D. The Fourth Wave: September 11 and the History of Terrorism // Current History. 2001. Vol. 100. No. 650. P. 419–424. См. также: Rapoport D. Four Waves of Terrorism / Terrorism and Homeland Security / ed. by Dipak К. Gupta. Belmont, CA: Wadsworth, 2005.

[207] Бодрийяр Ж. Дух терроризма… С. 105.

[208] Куренной В.А. Война, терроризм и медиа // Прогнозис. 2006. Т. 5. № 1. С. 295.

[209] Laqueur W. The New Terrorism: Fanaticism and the Arms of Mass Destruction. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1999; Lesser I. O., Hoffman B., Arquilla J., Ronfeldt D., Zanini M., Jenkins B.M. Countering the New Terrorism. Santa Monica: RAND Corporation, 1999; Goertz S., Streitparth A.E. The New Terrorism Actors, Strategies and Tactics. N.Y.: Springer, 2019.

[210] Goertz S., Streitparth A.E. Op. cit. P. 1.

[211] Bush G.W. Address on Signing the USA Patriot Act of 2001. 26.10.2001 <https://americanrhetoric.com/speeches/gwbushusapatriotact2001. htm>.

[212] Goertz S., Streitparth A.E. Op. cit. P. 133.

[213] Lynch О., Ryder С. Deadliness, Organisational Change and Suicide Attacks: Understanding the Assumptions Inherent in the Use of the Term “New Terrorism” // Critical Studies on Terrorism. 2012. Vol. 5. P. 264.

[214] Field A. The “New Terrorism”: Revolution or Evolution? // Political Studies Review. 2009. Vol. 7. No. 2. P. 200–204.

[215] Качественный обобщающий обзор контраргументов в дебатах о новом терроризме см.: Kurtulus E.N. The “New Terrorism” and Its Critics // Studies in Conflict & Terrorism. 2011. Vol. 34. No. 6. P. 479–480.

[216] Spencer A. Questioning the Concept of New Terrorism // Peace, Conflict and Development. 2006. No. 8. P. 5; Field A. Op. cit. P. 205.

[217] Hoffman F. G., Mattis J.N. Future Warfare: The Rise of Hybrid Warfare // U.S. Naval Institute Proceedings. 2005. Vol. 132. No. 131. P. 18–19.

[218] Hoffman F.G. How the Marines Are Preparing for Hybrid Wars // Armed Forces Journal International. 2006. April; Hoffman F.G. Conflict in the 21st Century: The Rise of Hybrid Wars. Arlington, VA: Potomac Institute for Policy Studies, 2007; Hoffman F.G. Preparing for Hybrid Wars // Marine Corps Gazette. 2007. Vol. 91. No. 3. P. 57–61; Hoffman F.G. Hybrid Warfare and Challenges // Joint Forces Quarterly. 2009. No. 52. P. 34–39.

[219] Hoffman F.G. Conflict in the 21st Century… P. 14.

[220] Krulak С. С. The Strategic Corporal: Leadership in the Three Block War. 1999. <http://www.au.af.mil/au/awe/awcgate/usmc/strategic corporal. htm>.

[221] Hoffman F.G., Mattis J.N. Op. cit. P. 19.

[222] Ibid.

[223] Статья Стасиса Каливаса 2001 г. до сих пор остаётся качественным обзором зарождающейся в междисциплинарном исследовательском поле дискуссии о новых гражданских войнах: Kalyvas S.N. “New” and “Old” Civil Wars…

[224] Collier P., Hoeffler A. Greed and Grievance in Civil War // Oxford Economic Papers. 2004. Vol. 56. No. 4. P. 563–595.

[225] Kalyvas S.N. Op. cit. P. 102.

[226] См.: Ahmad A. Going Global: Islamist Competition in Contemporary Civil Wars // Security Studies. 2016. Vol. 25. No. 2. P. 353–384.

[227] Статистика приведена no: Fearon J.D. Why Do Some Civil Wars Last so Much Longer Than Others? // Journal of Peace Research. 2004. Vol. 4L No. 3. P. 276; Allansson M., Melander E., Themnér L. Organized violence, 1989–2016 //Journal of Peace Research. 2017. Vol. 54. No. 4. P. 576.

[228] Fearon J.D. Civil War and the Current International System // Daedalus. 2017. Vol. 146. No. 4. P. 27–28.

[229] Ibid. P. 28–29.

[230] Rissane В. Nations Torn Asunder. The Challenge of Civil War. N.Y.: Oxford University Press, 2016. P. 103–104.

[231] Гоббс T. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Гоббс Т. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991; Гоббс Т. Бегемот, или Долгий парламент // Гоббс Т. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991. С. 591–623; Нойманн Ф. Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933–1934 гг. СПб.: Владимир Даль, 2015.

[232] См.: Keane J. Democracy and Violence. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 109–127.