Война в XXI веке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы уже отмечали выше взаимосвязь между глобализацией и развитием новых войн. Если же говорить о глобализированности современной войны, то можно выделить два аспекта: участие внешних сил в эскалации локального конфликта и влияние локального конфликта на региональную или даже мировую политику. Безусловно, оба этих явления могут наличествовать одновременно.

В первом случае речь может идти о самых разнообразных сценариях. Например, в прошлом, особенно в ходе холодной войны, междоусобица в каком-либо из государств третьего мира нередко становилась площадкой для столкновения крупных держав. Подобные события мы наблюдаем также и наше время. В исследовательской литературе это явление получило название опосредованных войн, или прокси войн (proxy war). Классическое определение опосредованной войны принадлежит Карлу Дойчу, американскому социологу и политическому теоретику: «…международный конфликт между двумя державами, который ведётся на территории третьей страны; представленный под видом внутреннего конфликта этой страны; в нём используется людская сила, ресурсы и территория этой страны в качестве средства достижения преимущественно внешних целей и реализации внешних стратегий»[156]. Такие тайные войны под завесой локальных конфликтов, гражданских войн и антиколониальных выступлений велись между СССР и США во Вьетнаме, Афганистане, а также во множестве африканских стран и на Ближнем Востоке. Однако в опосредованные войны могут быть вовлечены не только сверхдержавы, но и региональные силы, как настаивает Эндрю Мамфорд[157]. В любом случае, проявление опосредованных войн следует признать одной из примет того состояния международных отношений, когда открытое военное противостояние невыгодно или невозможно.

Также вторжение в локальный конфликт может быть связано со стремлением того или иного государства утвердиться в данном регионе в качестве ключевого политического игрока. Об этом много пишут в связи с имперскими амбициями США или России[158]. Хотя зачастую в такого рода участии в войне на чужой территории проявляет себя стратегия превентивного предотвращения угроз, перерастания локального конфликта в региональный или борьбы с терроризмом «на дальних подступах». Кроме того, можно также говорить и о заинтересованности в войне негосударственных субъектов, например, наёмников или частных военных контрактников, добровольцев, которые едут поддержать представителей своего этноса или религии.

Что касается влияния, которое иногда локальные конфликты оказывают на мировую политику, то здесь следует указать на усилия мировой общественности поставить войну вне закона, сделать её более гуманной и контролируемой и не допустить совершения военных преступлений и преступлений против человечности. В таком случае к войне приковывается повышенное внимание «международных учреждений, начиная с неправительственных организаций (НПО), таких как Oxfam, “Спасем детей”, “Врачи без границ”, Human Rights Watch и Международный комитет Красного Креста, и кончая такими международными институтами, как Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ ООН), Европейский союз (ЕС), Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ), Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), Африканский союз (АС) и собственно сама Организация Объединенных Наций (ООН), включая силы по поддержанию мира»[159].

При этом все эти участники могут оставаться в высшей степени разобщёнными, что, естественно, не сказывается положительно на перспективах быстрого урегулирования конфликта.

Оставляя за скобками проблемы, связанные непосредственно с войной, как то: возможность быть убитым или захваченным в плен и проданным в рабство, а также разрушение городов и инфраструктурных объектов, стоит принять во внимание и влияние локального конфликта на экономические, социальные, демографические процессы, протекающие в регионе. Для примера можно взять войну в Сирии и отчёт Всемирного банка об уже наступивших последствиях этого конфликта. Отчёт позволяет однозначно зафиксировать разрушение социальной структуры, общественную дезинтеграцию, утрату функциональной способности институтов, местами практически полное исчезновение инфраструктуры, отсутствие рабочих мест, что, в свою очередь, провоцирует рост безработицы и продуцирует волны миграции, крупнейшие со времён Второй мировой войны. Так, более чем три четверти населения трудоспособного возраста остаются не занятыми, 60 % населения живёт в крайней нищете[160], а страну покинуло свыше 5 млн жителей[161]. Но война в Сирии повлияла также и на соседние с ней страны, в первую очередь на Турцию, Иорданию, Ливан, а также Ирак, которые вынуждены принимать сирийских беженцев и нести экономические потери, связанные с дестабилизацией региональных рынков[162]. Необходимо также помнить и о затратах и потерях, которые несут международные участники гражданской войны в Сирии, в частности Россия и западная коалиция.

Таким образом, всё в большей степени мы можем говорить о влиянии, которое даже локальная война или конфликт низкой интенсивности оказывают на политические процессы во всём мире, притягивая к себе внимание, силы и ресурсы местных политических игроков и глобальных лидеров. В наши дни мировым значением может обладать любой конфликт, даже периферийный с западноцентричной точки зрения, а как мы понимаем, большинство современных конфликтов – периферийные[163].

Еще одной характерной особенностью новых войн является то, что они провоцируются политикой идентичности, занявшей в малых конфликтах место идеологии или геополитики и приводящей к экстремизму и серьезной радикализации насилия[164]. Это может быть идентичность, основанная на этнических, религиозных, социальных особенностях. По определению Мэри Калдор, политика идентичности – это «притязание на власть на основе партикулярной идентичности – будь то национальной, клановой, религиозной или языковой»[165]. Тенденциям к глобализации в данном случае противостоят партикуляристские настроения.

Как пишет Калдор, конфликты прошлого также можно было объяснить столкновением различных идентичностей. Такие примеры могут дать войны, двигателем которых был национализм или антиколониализм. Однако в современных войнах теряется связь между апелляцией к идентичности и государственным интересом или идеологией прогрессизма и модернизации, которые обнаруживались в старых войнах: «…в новой политике идентичности речь идет о притязании на власть на основе присвоения ярлыков – в той мере, в какой имеются какие-либо планы относительно политического или социального преобразования, они, как правило, связаны с идеализированным ностальгическим представлением о прошлом»[166]. Присвоение ярлыков выражается в том, что вместо множества идентичностей, посредством которых каждый из нас обычно определяет себя[167], наибольшей значимостью наделяется одна специфическая идентичность, которая начинает восприниматься как уникальная или даже возвышающая. Разделение по принципу идентичности становится основанием для претензии на государственную власть, которую в случае необходимости приходится получать с оружием в руках. Принципиальным значением при этом наделяется ностальгическое переживание собственной истории и героизация прошлого[168]. Особенную силу политика идентичности приобретает в двух случаях. Во-первых, в ситуации сильной общественной поляризации, когда появляются группы, чувствующие себя изолированными, исключёнными или переживающими несправедливость. Во-вторых, в случае опасений относительно последствий глобализации и её влияния на местную культуру, в том числе и на экономическую культуру и её официальные и теневые институты[169].

Исключительная идентичность провоцирует войну, но также и укрепляется и кристаллизуется в ходе неё, как это было в конфликтах в Югославии и на территории бывшего СССР. Калдор пытается опровергнуть учение о политическом Карла Шмитта с его выделением ключевой политической оппозиции друга и врага и утверждением, что «война следует из вражды»[170]. По мнению Калдор, которая тезис Шмитта представляет буквально так: политика – это война, в современных войнах отношения вражды и войны меняются. Вражда взращивается войной[171], поэтому не всегда этнические или религиозные различия провоцируют войну, хотя они и обостряются в ходе конфликта. Впрочем, это не отрицал бы и Шмитт, подчёркивавший, что война не есть нечто повседневное, нормальное и желательное, но лишь реальная возможность, к которой может привести интенсификация вражды[172]. И в момент, когда эта возможность становится действительностью, конфликт будет тем более жесток, чем более в нём будет преобладать не политическая вражда, а этническая, экономическая или религиозная рознь. Войны такого рода опасны своей чрезмерной бесчеловечностью[173]. В них используется метафорический язык дискредитации и расчеловечивания врага. Это делается посредством описания его как врага рода человеческого – фашиста, террориста, – с которым нужно бороться до конца и которому невозможно сохранить жизнь, а поэтому его нужно истребить и окончательно лишить возможности политического существования. Последовательно проводимая политика идентичности провоцирует осмысление конфликта в манихейских терминах борьбы добра со злом. Но, как писал Бодрийяр: «Добро не могло бы победить Зло иначе, как не перестав быть Добром»[174]. Сторона, идентифицирующая своего противника как воплощённое зло, встаёт на путь тотальной вражды и гуманитарных преступлений.

Естественным воплощением политики идентичности в вооружённом конфликте становится применение террора и насилия как политического средства, т. е. использование этих средств для установления политической власти. В равной степени это свойство относится и к негосударственному субъекту, и к государству.

В конфликте, где одна из воющих сторон в высшей степени упорядочена и регулярна, отношение к иррегулярному субъекту неизбежно будет крайне жестоким, а методы борьбы с ним в высшей степени бескомпромиссными. Его не будут считать классическим врагом, а потому с ним можно будет вести войну на уничтожение. Признание такого врага в качестве равного с политической точки зрения субъекта потребовало бы окончательного решения вопроса о его существовании, а значит, требовало бы войны, которая дала бы отпор этому врагу и загнала бы его в прежние границы или уничтожила бы его. Но у иррегулярных субъектов изначально нет границ. Наоборот, они выступают в качестве силы, действующей в границах какого-либо иного суверенного политического субъекта, нарушая их и по определению становясь государственными преступниками, подрывающими конституционные основы данного государства. К тому же государство не может положиться на симметрию традиционных войн, когда противника призывают к переговорам и заключают с ним сделку. В асимметричном конфликте государству противостоит обычно множество слабо связанных между собой групп: повстанческие отряды, террористические группы, криминальные банды, подразделения самообороны, народные милиции и т. д. В таких условиях конфликт не может решаться за столом переговоров; единственной тактикой остаётся продолжение силового противостояния, ответный террор, пытки и заключение в тюрьму предполагаемых солдат противника. К тому же регулярные силы часто сталкиваются с проблемой идентификации противника, который растворяется среди гражданского населения, тем самым подвергая его опасности вооружённого нападения со стороны регулярных войск.

Итак, асимметричного врага не признают как политически равного, но борьбу с ним ведут. Борьба осложняется также необходимостью отстаивания постулируемых этических идеалов, что заставляет «гуманно» вести войну с врагом, который отказался от гуманности. Вражда должна находить свое снятие в войне, на деле же оказывается, что этого снятия не происходит. Итогом этой крайне рационалистичной, но также и крайне негуманной тотальной войны должна стать безоговорочная капитуляция, утверждающая тотальность поражения противника. В таких обстоятельствах мы вновь должны сделать вывод о том, что уже не видим однозначного различия между войной и миром.

В свою очередь, боец иррегулярной армии ставит себя вне какого-либо ограничения войны, так как он являет собой пример абсолютной, исключающей мир вражды, и не ожидает от своего регулярного противника ни правового решения конфликта, ни пощады. Террорист, повстанец или партизан нуждаются во враге как конституирующей основе своего существования. Но их отношение к врагу в иррегулярном конфликте означает войну на уничтожение и не предполагает иных решений. Негосударственный субъект видит в этом свою наибольшую эффективность, стараясь нанести наиболее ощутимый удар по регулярным войскам или правительственному органу, стремясь показать их слабость и невозможность выполнять защитную функцию, ключевую для них. Регулярные силы, представляя себя стороной добра, позиционируют свою борьбу как сражение со злом, которое заслуживает сокрушительного поражения. В результате любой вступающий в асимметричный конфликт сталкивается с опасностью попадания в порочный круг террора и контртеррора[175].

Иррегулярная война, таким образом, содержит в себе постоянную угрозу превратиться в последнюю войну человечества, во всемирную революцию – новый для XX в. способ ведения войны, состоящий в разрушении наличествующего социального и политического порядка, что стало особенно актуальным с появлением нового типа терроризма – гипертерроризма. Понятие «всемирной гражданской войны» с особой интенсивностью эксплуатируется после событий 11 сентября 2001 г., когда многие стали рассматривать войну с терроризмом в качестве своего рода гражданской войны, которая ведётся экстерриториально, в масштабе всего мира, подтверждая тезис о глобализированности современной войны. Эта война, которой очень сложно положить конец – она постоянно возобновляется, разгораясь в новых местах как ответ на насильственные акции. Погасить очаги этого пламени одними военными мерами сложно, поскольку причины этой войны выходят за границы военно-политической сферы.

И одна из главных причин войны и её ключевой мотив кроются в экономической сфере. Финансовая сторона современной войны становится особенно важной. Война это не только продолжение политики, но и экономики, в которой помимо государства участвует масса субъектов разной степени автономности. Во многом эти субъекты появляются благодаря тому, что участие в вооружённых действиях предоставляет им доступ к ресурсам, поддерживающим их существование. Соответственно, такие участники конфликта будут наиболее заинтересованы в продолжении войны, в которой они видят источник собственной жизнеспособности.

Экономика новых войн так же асимметрична, как и их политическая составляющая. Государство изначально может оперировать большими ресурсами, чем негосударственный субъект. Во всяком случае, пока государственные институты сильны и устойчивы, они обладают большей возможностью использовать своих граждан в военной экономике, вовлекая их в производство военных товаров или облагая налогами.

Однако определённые экономические возможности получают и негосударственные субъекты, особенно в случае, если им удаётся подчинить своему контролю богатые ресурсами территории или городские местности. Население грабится или ставится под финансовый контроль иррегулярными группами, лишёнными на то легитимного права. В этом и проявляется «хищническая» экономика новых войн (как называет её Мэри Калдор вслед за Хавьером Бугарелем[176]), когда ресурсы добываются при помощи насилия или принуждения. Так, если мы рассмотрим в качестве примера экономику ИГИЛ[177], то станет очевидно, что значительная её доля лежит в нелегальной сфере, даже если принять во внимание квазигосударственный статус этой структуры. Будучи на пике своего могущества, организация ИГИЛ занималась сбором налогов, таможенных пошлин и закята, получала спонсорские средства от политических структур и частные добровольные взносы. Однако не меньшую долю в её доходах составляли изъятия средств и собственности, похищение людей ради выкупа или продажи в рабство, торговля органами, наркотиками и предметами старины, перепродажа гуманитарной помощи, наконец, операции на чёрном рынке ресурсов (нефть и минералы)[178]. Иными словами, современная война предоставляет самые разнообразные возможности для заработка, что делает её сверхвыгодным делом[179].

Клаузевиц полагал, что политическое решение прекратить войну знаменует её действительное окончание: «…при заключении мира каждый раз угасает множество искр, которые втихомолку продолжали бы тлеть, и напряжение ослабевает, ибо все склонные к миру умы… совершенно отходят от линии сопротивления. Во всяком случае с заключением мира следует считать цель достигнутой и дело войны – исчерпанным»[180]. Мирный договор гасил все искры войны и не позволял им разгореться. В современных войнах необходимо удовлетворить экономические потребности всех участников конфликта или нанести им ощутимое военное поражение, возможно, даже полностью уничтожить, чтобы прекратить их волю к вооружённой борьбе.

Если принять во внимание абсолютные цифры потерь среди военнослужащих, вызванных войной с участием государств (state-based conflict по классификации UCDP), то с 1945 г. наблюдается тренд на их снижение. Тем не менее и в этом временном отрезке есть пики, вызванные прежде всего войнами в Корее (1950–1953 гг., около 1 млн убитых), Вьетнаме (1965–1975 гг., около 1,5 млн убитых), Афганистане (1979–1989 гг., 435 тыс. убитых), а также Ирано-Иракской войной (1980–1988 гг., 645 тыс. убитых)[181]. При этом доля убитых в войнах с участием государства, как правило, составляет более 75 % общего числа убитых во всех видах вооружённых конфликтов, включая негосударственные конфликты (не участвуют государственные организации) и акции одностороннего насилия (one-sided violence; один агрессор). Так, после окончания холодной войны исключения, когда доля убитых в результате одностороннего насилия превышала 30 и даже 50 % общего числа потерь, случались только трижды. Эти исключения были вызваны геноцидом в Руанде 1994 г. и акциями против гражданских лиц в ходе Первой и Второй конголезской войн (1996 и 2002 гг.)[182].

При этом, как неоднократно отмечалось, устойчивой особенностью современных войн является их направленность против гражданских лиц. Так, в докладе 2001 г. о защите гражданских лиц в вооруженном конфликте Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан заявил, что на фоне преобладания внутренних, иррегулярных войн над межгосударственными «затронутые гражданские лица, как правило, являются не случайными жертвами этих новых иррегулярных сил, они являются их главной целью»[183]. Особенно верно это было для конфликтов, вызванных этическими или религиозными причинами. Этот тезис был многократно воспроизведён. В частности, в 2019 г. его повторил действующий Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерреш[184].

Происходит это по вполне понятным причинам. Снижается количество старых, межгосударственных войн, где основой тактики был бой, в котором одно подразделение сражалось против другого. Но акции насилия против гражданских лиц остаются актуальным средством войны. Особенно верно это для конфликтов нового типа, поскольку бойцам иррегулярных отрядов, которые редко обеспокоены соблюдением норм международного гуманитарного права и моральными обычаями войны, значительно проще нападать на гражданских лиц. Причинами, по которым гражданское население становится жертвой войны, могут быть перекрёстный огонь и косвенные удары, но также и намеренное нападение на гражданских лиц по личным мотивам или с политическими и(или) экономическими целями. К политическим целям можно отнести этнические чистки, которые проводятся на основании политики идентичности, освобождение селений и территорий, устрашение. Что касается экономических целей, то убийства становятся средством реализации хищнической экономики и грабежей.

Уже во Второй мировой войне число убитых военных было меньше гражданских (15 и 45 млн соответственно)[185]. В наиболее крупных войнах последних десятилетий (Ирак, Афганистан, Сирия) соотношение потерь среди гражданских и военных составляет примерно один к одному[186]. Тем не менее исследователи не могут точно оценить масштаб потерь среди гражданских лиц. Кофи Аннан называл их неисчислимыми, поскольку в ходе конфликта подсчёт убыли гражданского населения не берёт на себя ни одна организация[187]. Статистика, как правило, предлагает данные по общим людским потерям, не разделяя гражданские и военные потери, и только в отдельных случаях эти категории разводятся. Мы также отмечали, что в современной войне далеко не всегда можно однозначно провести линию разграничения между гражданским лицом и военным в связи с тем, что в конфликте могут участвовать преступные группировки, местная милиция, партизаны, террористы, в том числе рекрутированные из других стран. Кроме того, проблему составляет оценка косвенных демографических потерь, вызванных войнами. Причины их весьма разнообразны: эпидемии и лишения, связанные с разрушением социальной инфраструктуры (недостаток пищи, воды, лекарств, невозможность получить медицинскую помощь); отсутствие доступа к убежищам; отсутствие гуманитарной помощи; психологические травмы, ведущие к самоубийствам.

После Второй мировой войны конфликты становятся менее кровопролитными и смертоносными, но число их не уменьшается значительным образом. Скорее этот процесс волнообразен: после окончания холодной войны периоды спада количества конфликтов сменяются периодами роста, затем вновь наступает спад. Тем не менее значительное число жертв среди гражданского населения всё ещё остаётся серьёзной проблемой. Но всё-таки такое положение нельзя назвать простым алармизмом[188]. Оптимизм может внушать то, что сокращение числа межгосударственных войн означает снижение кровопролитности войн. Однако значительная угроза международной безопасности состоит в том, что в асимметричных конфликтах гражданское население истребляется с не меньшей жестокостью, чем прежде, что случаются настоящие катастрофы, как это было в Руанде, что насильственные акции против гражданского населения приводят к последствиям, масштабы которых могут менять ситуацию в регионе или носить глобальный характер.

Несмотря на то что межгосударственная война исчезает, доминируют конфликты низкой интенсивности и снижается степень её кровопролитности, война не становится более скоротечной. Она приобретает вязкий характер, продолжаясь достаточно долго, пусть и в вялотекущем режиме. В разделах о применении террора и хищнической экономике войны мы уже писали о том, почему это происходит. Асимметрия не позволяет реализоваться традиционному сценарию, когда после нанесения ощутимого военного поражения одной из сторон, противники садятся за стол переговоров и заключают мирное соглашение. В новых войнах сторон может быть слишком много, а статус их недостаточно высоким для того, чтобы они воспринимались в качестве участника переговорного процесса. В таких случаях не всегда помогают и более статусные посредники, которые берут на себя обязанность представления негосударственных групп. Договорённости с одним из полевых командиров или главой клана вовсе не гарантируют, что соглашение будет принято всеми группировками, с которыми вы боретесь. Довольно сложно договориться с террористами и заставить их прекратить проводить террористические атаки, поскольку сам смысл террористической деятельности предполагает отказ от обсуждения будущих террористических атак. Участники конфликта могут быть заинтересованными в войне, поскольку она решает их социальные и экономические проблемы, например, обеспечивает их. К тому же стороны могут быть попросту недостаточно сильными, чтобы нанести военное поражение друг другу.

Группа исследователей из Всемирного банка и Центра исследований экономики Африки Оксфордского университета провела примечательное исследование гражданских войн, начиная с 1960-х годов. Они отметили, что продолжительность конфликта существенно увеличивается, если общество состоит из нескольких крупных этнических групп или если конфликт ведётся в удобной для этого местности, например, если регион покрыт лесами[189]. Также они выяснили, что принятие решения о вступлении в конфликт далеко не всегда рассматривалось через призму возможности достижения целей после войны[190]. У представителей иррегулярных групп отсутствует долгосрочное стратегическое планирование, а их возможности прогнозирования развития конфликта очень ограничены. Это означает, что принцип, известный в теории справедливой войны как вероятность успеха, не работает. Негосударственные субъекты инициируют конфликт не в ситуации, когда они уверены в том, что добьются победы, но в наиболее удобный момент для себя или просто, когда им предоставляется возможность выступить. К обстоятельствам, способствующим принятию решения о начале вооружённой борьбы, относятся в первую очередь степень финансовой обеспеченности и военная оснащённость. Вывод, который делают исследователи, опять-таки созвучен теории новых войн – решение локальных проблем и предотвращение гражданских войн требуют глобальной модерации ситуации, которая поможет сделать вооружённое выступление менее жизнеспособным и тем самым исключить предельную степень эскалации насилия[191].

Дополнительное затруднение представляет собой и эксплуатация политики идентичности в военных целях. Разделяясь и поляризуясь и доходя таким образом до войны, участники конфликта могут надолго ожесточиться по отношению друг к другу. Заключённое мирное соглашение может сохранить напряжённость, возникшую между ними. В результате враждебные отношения будут сохраняться, провоцируя новые столкновения и войны.

Ещё одним фактором риска следует считать соседство с регионами, в которых ведётся война. Так, например, Первая конголезская война началась в результате обострения внутреннего политического кризиса в Заире, а он был вызван притоком беженцев из Руанды в 1994 г. Нестабильное правительство президента Мабуту не смогло держать под контролем восточную часть страны, но при этом провоцировало напряжённость, поддерживая некоторые повстанческие группировки и направляя их против других. А гражданская война в Сирии спровоцировала эскалацию сразу нескольких конфликтов между региональными акторами – сунниты против шиитов, Иран против Саудовской Аравии, курды против Турции, – но также способствовала интенсификации напряжения между Россией и США.

По мнению Мюнклера, в описанных условиях завершение конфликта превращается в длительный процесс установления мира (Friedensprozesse)[192], который заменяет собой практику мирного соглашения (Friedensschlüsse). Этот процесс может затянуться на годы и даже десятилетия. И успех его связан в большей степени с экономическими обстоятельствами, нежели политическими или военными. Продолжительное присутствие войск на территории вооружённого конфликта свидетельствует не о мощи этих войск и успешности функционирования армии, наоборот – это явный признак неудачи и затянувшегося конфликта, из которого нет выхода. Война имеет шанс закончиться, когда не только непосредственные участники конфликта, но и все заинтересованные экономические структуры придут к выводу, что в долгосрочной перспективе для них выгоднее будет мирное положение, а не продолжающийся конфликт.

Ведение войны издревле регулировалось различными нормами: взаимными договорённостями, обычаями и традициями, правовыми положениями, моральными кодексами. Возможно, представления о рыцарской чести и доблести оказывали не самое существенное влияние на боевые практики рыцарей, но само существование рыцарского кодекса уже свидетельствует о попытке сформулировать принципы поведения, соответствующие этосу людей, занятых войной профессионально. «Рыцарское высокомерие, готовящее путь милосердию и праву»[193], как определил значение рыцарских идеалов Йохан Хёйзинга, в этом смысле оказывается необходимым элементом формирования современных норм ведения войны. Эти идеалы, а также богатая философская и теологическая традиция нравственного ограничения войны закладывали основу для развития системы международного права войны и мира.

[156] Deutsch К. W. External Involvement in Internal War // Internal War, Problems and Approaches / ed. by H. Eckstein. N.Y.: Free Press of Glencoe, 1964. P. 102.

[157] Mumford A. Proxy Warfare. Oxford: Oxford: Polity Press, 2013. P. 13, 45–60.

[158] Chossudovsky М. The Globalization of War: America’s “Long War” against Humanity. Montreal: Global Research, 2015; Arakelyan L. Russian Foreign Policy in Eurasia: National Interests and Regional Integration. L.: Routledge, 2017.

[159] Калдор M. Новые и старые войны. С. 35–36.

[160] World Bank. The Toll of War: The Economic and Social Consequences of the Conflict in Syria. Washington, DC: World Bank Group, 2017. P. viii.

[161] Ibid. P. 47–48.

[162] Manasseh К. The Economic Impact of Conflicts and the Refugee Crisis in the Middle East and North Africa / IMF Staff Discussion Note. Washington, DC: International Monetary Fund, 2016. Также см. примеры регионального влияния локального конфликта: Калдор М. Новые и старые войны. С. 228–232.

[163] Геррман И., Палъмиери Д. Новые конфликты: архаичная современность? // Междунар. журн. Красного Креста. 2003. № 849. С. 25 и далее. О проблеме отношений между «центром» и «периферией» см.: Мюнклер Г. Империи… С. 53–63.

[164] Калдор М. Новые и старые войны. С. 21.

[165] Там же. С. 40.

[166] Там же. С. 41.

[167] Sen A. Identity and Violence: the Illusion of Destiny. L.: Penguin Books, 2006. P. 19.

[168] Об эмоциональном факторе восприятия собственной нации и родины см.: Смит Э.Д. Национализм и модернизм. Критический обзор современных теорий наций и национализма. М.: Праксис, 2004. С.162.

[169] Калдор М. Новые и старые войны. С. 167–172.

[170] Шмитт К. Понятие политического. СПб.: Наука, 2016. С. 308.

[171] Kaldor М. Identity and war // Global policy. 2013. Vol. 4. No. 4. P. 339.

[172] Шмитт К. Понятие политического. С. 308. Задолго до Шмитта об этом же писал Клаузевиц в абсолютно просвещенческом духе: «Борьба между людьми проистекает в общем счете из 2 совершенно различных элементов: из враждебного чувства и из враждебного намерения. Существенным признаком нашего определения мы выбрали второй из этих элементов как более общий. Нельзя представить даже самого первобытного, близкого к инстинкту, чувства ненависти без какого-либо враждебного намерения; между тем часто имеют место враждебные намерения, не сопровождаемые абсолютно ни каким или, во всяком случае, не связанным с особо выдающимся чувством вражды. У диких народов господствуют намерения, возникающие из эмоции, а у народов цивилизованных – намерения, обуславливаемые рассудком». См.: Клаузевиц К., фон. Указ. соч. С. 21.

[173] Шмитт К. Понятие политического. С. 311–312.

[174] Бодрийяр Ж. Дух терроризма… С. 103.

[175] Шмитт К. Теория партизана. М.: Праксис, 2007. С. 25.

[176] Калдор М. Новые и старые войны. С. 128; BougarelX. L’Anatomie d’un conflit. Paris: La Decouverte, 1995. См. также: Мюнклер Г. Осколки войны… С. 200.

[177] ИГИЛ – террористическая организация, деятельность которой запрещена в РФ.

[178] FATF. Financing of the terrorist organisation Islamic State in Iraq and the Levant (ISIL). FATF. 2015. P. 12–26; Blannin P. Islamic State’s Financing: Sources, Methods and Utilisation // Counter Terrorist Trends and Analyses. 2017. Vol. 9. No. 5. P. 13–22.

[179] Мюнклер называет новые войны ресурсными. Мюнклер Г. Осколки войны… С. 200.

[180] Клаузевиц К, фон. Указ. соч. С. 42.

[181] Использованы данные «наиболее точной оценки» из базы данных PRIO-UPPSALA. Lacina В., Gleditsch N.P. Monitoring Trends in Global Combat: A New Dataset of Battle Deaths // European Journal of Population. 2005. Vol. 21. No. 2–3. P. 145–166.

[182] См.: Щербакова Е. Людские потери в вооруженных конфликтах в мире: 1946–2015 гг. // Демографическое обозрение. 2016. Т. 3. № 2. С. 74–75.

[183] Аннан К. Доклад Генерального секретаря Совету Безопасности о защите гражданских лиц в вооруженном конфликте. S/2001/331. 2001. С. 2.

[184] Гутерреш А. Защита гражданских лиц в вооруженном конфликте. S/2019/373. 2019. С. 2.

[185] Великая Отечественная война 1941–1945 годов / Энциклопедия: в 12 т. Т. 12. Итоги и уроки войны. М.: Кучково поле, 2015. С. 19–86.

[186] Crawford N.C. Human Cost of the Post-9/11 Wars: Lethality and the Need for Transparency // Report. Watson Institute, Brown University, 2018. P. 1.

[187] Аннан К. Указ. соч. С. 1.

[188] Степанова Е.А. Гуманитарные аспекты современных конфликтов // Пути к миру и безопасности. 2018. Т. 54. № 1. С. 26. См. также: Калдор М. Новые и старые войны. С. 391–393.

[189] Collier P., Hoeffler А., Söderbom М. On the Duration of Civil War / World Bank Policy Research. Working Paper No. 2681. 2001. P. 11.

[190] Ibid. P. 17.

[191] Collier P., Hoeffler A., Söderbom M. Ор. cit. Р. 17–18.

[192] Münkler Н. Die Neuen Kriege. S. 22.

[193] Хейзинга Й. Политическое и военное значение рыцарских идей в позднем средневековье // Homo Ludens; Статьи по истории культуры. М.: Прогресс – Традиция, 1997. С. 302.