Придя к выводу, что мое пребывание здесь слишком уж затягивается, я мысленно произнес несколько неодобрительных слов в адрес Руки, который, вопреки обещаниям, после единственного визита сюда так ни разу и не показался. Впрочем, я ругал его не очень крепко, потому что понимал: в нынешней неопределенной обстановке и с ним каждую минуту могло произойти нечто подобное тому, что случилось со мной – а могло и намного похуже. Самым разумным было бы набраться терпения и ждать. Однако терпение здесь не выдавалось ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин, а прежний мой скромный запас я успел уже целиком растратить. Так что терпеть я более не желал.
Тогда я нашел наконец подходящее для моего положения и достаточно увлекательное занятие, а именно – принялся обдумывать способы, при помощи которых можно было бы как можно скорее и надежнее выбраться отсюда – и так, чтобы по возможности никогда не возвращаться в эту гостеприимную, но уж очень надоевшую мне камеру.
Способов было множество, но выбрать из них подходящий оказалось делом очень затруднительным. Те, кто изобретал эти способы, явно не имели в виду меня и мое положение. Например, мне пришлось начисто отвергнуть вариант побега с перепиливанием оконной решетки. Причиной послужило полное отсутствие как пилящего инструмента, так и самой решетки, а равным образом и окна, которое она должна была украшать. Конечно, классическая литература рекомендует в таких случаях получать пилку или напильник в пироге или хлебе; но и то, и другое мне подавали в нарезанном виде, Ястра же не догадывалась, видимо, что просто обязана поддерживать меня передачами – видимо, она читала какую–то другую литературу, не ту, что я. Да и, откровенно говоря, я прекрасно понимал, что ей сейчас наверняка не до передач: не исключено, что и сама она находилась под арестом – пусть даже домашним. Властелин, насколько я мог судить, был на нее очень зол. Вообще–то его можно было понять, если захотеть. Другое дело, что я не хотел.
Другой способ побега заключался в том, чтобы вырубить стража, когда он доставит мне очередной поднос с кормежкой, переодеться (опять–таки по классическим образцам) в его униформу, засунуть его в бессознательном состоянии и в упакованном виде под койку, запереть камеру снаружи и как ни в чем не бывало выбраться на свет Божий. Этот вариант, как мне сперва показалось, лежал ближе к истине, потому что для его осуществления не требовались никакие передачи с воли: обе руки были при мне, пара ног – тоже, и умение ими пользоваться меня пока еще не оставило. То есть технически этот проект можно было реализовать – во всяком случае его первую часть. Аллегро кон грациа. Но вот дальнейшее – Аллегро мольто виваче – как–то не очень конструировалось. Потому что я достаточно хорошо помнил путь, которым меня доставили сюда – по всем этажам и переходам, – и представлял, что прежде чем обрести свободу действий, я должен буду миновать, самое малое, три запирающиеся и охраняемые двери; причем охрана будет находиться не по мою, а по другую сторону каждой двери; охрана принадлежит к той же самой команде, что и тот парень, который принесет мне еду – и трудно предположить, что они примут меня за него и любезно отворят двери, чтобы позволить нокаутировать себя с первого удара. Нет, хотя в этом варианте что–то и было, но при тщательном анализе он показался мне слишком уж сложным; а я всегда, начиная с первого класса начальной школы, предпочитал решать задачки в один, от силы в два вопроса, а вовсе не систему уравнений с тремя неизвестными, да еще под радикалом.
Что еще? Сделать подкоп? Но из орудий у меня были, как уже сказано, лишь руки, а для того чтобы пробиться через бетонный пол, десять пальцев – не самый лучший инструмент.
Иными словами, могло показаться, что все классическое образование ничего не стоит, если не может подсказать верного способа выбраться из заключения. Однако классика всегда способна постоять за себя – если только сохранять верность ей. Так получилось и в моем случае. Классика все–таки помогла. Правда, не она одна, но еще и те разнообразные умения, какими меня наделили на Ферме, когда я проходил там ускоренный курс эмиссарских наук. Помню, тогда я сперва изрядно удивился тому, что эмиссар Мастера должен уметь не только вести сложные дипломатические переговоры на любом уровне, но и драться, и даже умирать. Да, между прочим, умирать меня там тоже научили. Правда, не более чем на два часа; при нарушении этого срока смерть могла оказаться необратимым процессом, что в данной обстановке казалось мне преждевременным.
Итак, я решил умереть, как один из персонажей одного из великих романистов моей планеты (я имею в виду не Ассарт). С той лишь разницей, что там умер один, а ожил другой, я же намеревался объединить обе эти функции в собственном лице.
Для того чтобы умереть по–настоящему, мне требовалось время. Подсчитав, я пришел к выводу, что лучшее время для смерти – примерно минут за сорок до обеда. Когда страж притащит свою палитру с закусками и прочим, я уже буду приятно прохладным на ощупь, да и все прочее будет именно таким, каким полагается.
Такое решение оставляло мне еще целый час на подготовку. Это только тем, кто не пробовал, кажется, что взять и помереть – так просто. Ничего подобного; во всяком случае, когда вы делаете это по собственной инициативе и с точным расчетом. Прежде всего, я выбрал место. Самым удобным казалась койка (я понимал, что некоторое время мне придется пролежать на одном и том же месте; на койке будет по крайней мере мягко), но, поразмыслив, я пришел к выводу, что это будет выглядеть слишком уж благополучно, а такое впечатление было мне ни к чему: я ничем не болел, не жаловался, так что умирать мне было вроде бы не с чего – однако для полного правдоподобия должна была существовать ясная и очевидная причина. Так что койку пришлось, хотя и не без сожаления, отвергнуть. Я решил, что умру на полу, возле стола. Я чуть было не сказал «на голом полу» – однако это было бы отступлением от истины, поскольку пол в моей камере был затянут ковром, хотя и не Бог весть каким. Так что умереть мне предстояло около стола, лежа навзничь на коврике.
Именно около стола: он–то и должен был послужить орудием моего убийства – или, может быть, в данном случае уместнее сказать «самоубийства»? Человек падает; предположим, он пытался проделать какое–то гимнастическое упражнение, скажем, сделать сальто – и ему не повезло: он ударился виском об угол стола – и дело с концом. Несчастный случай. Я знал, что происшествие никого особенно не удивит: наверное, не было такого охранника, который не видел бы, как я разминался в камере несколько раз в день – просто так, от скуки и для поддержания тонуса. Так что – все ясно, все очень печально…
Найдя нужное место, я еще подумал относительно своей позы, в которой меня должны найти. Навзничь – да, красиво, но насколько убедительно? Поразмыслив, я решил, что изобретать здесь нечего: я просто сделаю сальто, не доведу его до конца, и как упаду – так уж и останусь лежать. Все должно быть естественным, даже смерть. Конечно, стукаться виском об стол я не собирался, это было совершенно не нужно.
Что же – можно и приступать. Я снял с себя все лишнее и остался в таком виде, в каком обычно проделывал свои упражнения. Сейчас главным было – чтобы никому не вздумалось нанести мне внеочередной визит; но я был уверен, что ничего подобного не случится. Тогда я уселся неподвижно и сосредоточился, создавая выразительный синяк, подкожную гематому в области левого виска, с небольшой, но достаточно заметной ссадиной в центре. Это довольно простое дело – для тех, кто обучен, все зависит от того, насколько вы владеете своим организмом – или просто состоите при нем. Я почти всю жизнь состоял при своем капризном организме – пока Мастер не заставил меня взять свое тело в свои руки.
Через несколько минут синяк уже красовался на выбранном для него месте. Он был не то что совсем как настоящий – он и был настоящим, и любой врач не сказал бы ничего иного. Потом я разыграл все как по нотам: размялся, сделал хорошее сальто, а второе неудачное и упал, как мне и полагалось. Теперь оставалось главное: умереть.
Для этого прежде всего нужно было отвлечься от всего, что не имело прямого отношения к делу, и сосредоточиться. Умереть – хотя бы временно – дело серьезное. Не меняя позы, я закрыл глаза, приводя себя в нужное состояние. Когда почувствовал, что оно достигнуто, начал запасаться воздухом. Это вовсе не значит – раздуть легкие до предела: там его все равно хватит не более чем на несколько минут, а мне нужно было набрать воздуха на два часа – предел моих возможностей. Для этого нужно растворить как можно больше воздуха в крови, а также зарядить им многие составные части организма – те, какие обычно в этом процессе не участвуют не потому, что не могут, а по той причине, что никто от них этого не требует. Делать это нужно с большой осторожностью, чтобы не нанести большего вреда, чем получить пользы. Я действовал тем осторожнее потому, что практика моя была ничтожной: на Ферме я умирал всего два раза – там решили, что с меня хватит, они, вернее всего, полагали, что на практике это умение вряд ли мне пригодится. Но вот – понадобилось…
Когда я понял, что воздуха во мне не меньше, чем в баллонах акваланга (хотя и не под тем давлением), пришло время перейти к главной части действия. И тут я вдруг понял, что боюсь. Просто боюсь. Мало ли что я делал там, на Ферме: там рядом были инструкторы, во все глаза наблюдавшие за мной и в любой момент готовые помочь: они–то знали, что происходящее со мной является процессом обратимым. А те, кто найдет меня здесь, будут уверены в противоположном и не только не постараются мне помочь, но, напротив, – еще сделают что–нибудь такое, после чего не останется сомнений в моей смерти не только у других, но и у меня самого. Да и вообще – в одиночку умирать как–то намного тоскливее, чем на людях…
Но другого выхода я сейчас не видел. И в конце концов справился со страхом, усердно нашептывавшим мне, что сидеть здесь вовсе не так уж плохо и можно терпеть еще неопределенно долгое количество времени. В конце концов, не мой это был мир, не мои проблемы тут решались, моя планета находилась далеко, и там у нас хватало своих вопросов. Страх порой находит очень убедительные аргументы. И поскольку добром его утихомирить оказалось невозможно, я грубо приказал ему заткнуться; от некоторой растерянности он умолк, а я тем временем решился и остановил сердце– в точности так, как меня учили. В конце концов, мне не впервые было умирать. Когда это случилось в первый раз, я очнулся в далеком будущем и полетел к звездам. Где–то я очнусь сейчас?.. Во второй раз меня разнесло в мелкие дребезги; интересно, не придется ли мне на этот раз собирать себя по кусочкам?
Вот такие веселые мысли посетили меня, пока угасало сознание и я более не мог его регулировать.
Потом я оказался в стороне и наверху – кажется, под самым потолком. С интересом полюбовался на мое тело, лежавшее внизу у стола в очень неудобной позе, и порадовался тому, что оно сейчас ничего не ощущает. Тело было ничего, вполне приличное, стыдиться его особо не приходилось. Только уж очень безжизненное какое–то. Мне стало обидно, что вот оно лежит, а никому и в голову не приходит поинтересоваться – как там тело заключенного Советника Жемчужины Власти – в порядке ли оно, не промахнулось ли оно, делая очередное сальто, не ударилось ли виском об угол стола… Нет, какие–то уж очень равнодушные, бесчувственные люди в Жилище Власти на планете Ассарт…
Однако вскоре мне пришлось изменить свое мнение о них. Сразу после того, как мне – бывшему мне – принесли обед. Интересно было смотреть, как страж совершенно спокойно вошел в камеру, неся поднос со всякими вкусными вещами (но мне почему–то совершенно не хотелось есть), увидел лежащее тело, вздрогнул, подбежал к столу почему–то на цыпочках – словно я спал, – освободился от подноса и наклонился ко мне. Он сделал все, что полагается в таких случаях. Поискал пульс на руке и на шее; поднял веко и заглянул мне в глаз – не мне, конечно, моему телу. Наконец из какого–то из своих многочисленных карманов вытащил зеркальце («Франт, – подумал я, – еще зеркальце с собой таскает!» Но стражник был молодым парнем – почему бы ему и не думать о своей внешности?) и поднес его к моему лицу – к губам, к носу. Тело не дышало; не для того я с ним столько работал. Стражник снова взял тело за руку – на этот раз с какой–то опаской, как хрупкую и неприятную на ощупь вещь. Я подумал, что уже можно почувствовать, что температура значительно упала, немного времени осталось и до окоченения. Парень, видимо, убедился в том, что тело больше не живет. И опрометью кинулся в коридор, даже не подумав запереть за собою дверь. Да и зачем, если разобраться?
Прошло еще немного времени – и в мою камеру набилось столько всякого народа, что трудно было понять, как они все там умещаются. Среди них были стражники, какие–то чиновники и, самое малое, два врача.
Некоторое время они мудрили над моими бренными останками, хотя не знаю, что там было раздумывать и пробовать. Но наконец пришли к единогласному выводу, что я мертв. Спросили бы меня – я бы сразу сказал им то же самое, и не пришлось бы терять столько времени. А время – не знаю, как им, а мне было дорого. Потому что прошло уже – я чувствовал это совершенно точно – никак не менее сорока пяти минут с момента моей смерти. Следовательно, я располагал еще лишь часом с четвертью – после чего пришлось бы либо оживать, либо умирать всерьез и надолго (не скажу «навсегда», потому что навсегда не умирают; надолго – да, это возможно). Я надеялся, что за это время меня вынесут отсюда куда–нибудь – где полагается пребывать покойникам до совершения печального ритуала. Я предполагал, что место это не будет охраняться столь бдительно, как эта часть Жилища Власти. Так что оттуда я смогу исчезнуть без особых трудностей – а им впоследствии останется лишь удивляться тому, что какой–то псих стащил мертвое тело для неизвестного употребления. Но все это, повторяю, – лишь в случае, если они со всеми своими делами уложатся в час пятнадцать… нет, теперь уже в один час десять минут.
Правда, констатировав смерть, они вроде бы зашевелились поактивнее. Сделали, я полагаю, несколько дюжин фотографий с разных точек; одновременно один из присутствовавших строчил протокол. Притащили носилки; тело подняли без особого почтения и положили на них. Стащили с моей же койки простыню и накрыли меня вместе с носилками. Я – тот, что наверху, – почти совершенно успокоился: у меня оставалось еще пятьдесят пять минут, и за это время они куда–нибудь меня да принесут. Но тут–то и произошло самое неожиданное и опасное, о чем я почему–то вовремя не подумал. Хотя если бы и подумал – что изменилось бы?
Короче говоря – в камере появилась Ястра. Нет, появилась – не то слово. Она вторглась, ворвалась, влетела со скоростью (и с температурой) добела раскаленного метеорита. Расшвыряла всех. Опустилась на колени у носилок. Сорвала и отбросила простыню. Уронила голову мне на грудь. И заплакала. Прочие потерлись около стенок и стали понемногу ускользать в дверь – вроде бы из чувства такта, чтобы не мешать Жемчужине переживать утрату; на самом же деле, полагал я, потому, что всякий обитатель Жилища Власти хорошо знал, что Супруга Власти бывает крута на расправу, так что лучше было не попадаться ей под руку, когда она находилась не в себе. А сейчас именно так и обстояло дело. Поэтому вскоре на месте происшествия остались только те, кому предстояло нести носилки, да еще один из медиков; но и они сгрудились у дверей с другой стороны, в коридоре, так что тут мы с Ястрой остались наедине.
Она плакала искренне, и мне было очень жалко ее. Я ругал себя за то, что не подумал о ней, когда замыслил применить такой вот способ освобождения. Может быть, полагал само собою разумеющимся, что печальная весть дойдет до нее лишь после того, как я освобожусь – честное слово, я рассчитывал, что как–то смогу ее предупредить, да и вообще я надеялся в первую очередь спрятаться у нее, в наших с нею апартаментах, а потом уже найти удобный случай выскользнуть из этого дома вообще. Но сейчас все эти идеи и сожаления были ни к чему. Ястра плакала, а время шло.
И тут я вдруг подумал: а так ли уж мне хочется возвратиться в это мое тело?
В самом деле. Оно не так уж мало пожило на свете. Повидало и почувствовало всякого. Конечно, я привык к нему, мне было в нем не так уж и плохо; однако все равно ведь придется расставаться с ним, теперь уже скорее чуть раньше, чем чуть позже. Так стоит ли подвергать его – и себя – еще каким–то дополнительным переживаниям, передрягам, неудобствам– когда сейчас я все сделал наилучшим образом, и единственное, что мне осталось совершить, – это не возвращаться в свой организм. И все.
И сразу – к чертям все заботы, которые мешали мне спокойно существовать. Не мои заботы к тому же. Чужие. Итак?..
Ястра прощается со мной. Вот сейчас. Для нее я умер. И вряд ли смогу воскреснуть. Все–таки, как правило, люди умирают единожды. Я – исключение. Вряд ли мне нужно подвергать ее излишним потрясениям. И, с другой стороны, ничто больше не помешает мне снова встретиться с Элой. С единственной и всеобъемлющей.
«Так ли уж ничто? – подумал я. – Но Мастер, кажется, не напрасно предупреждал меня? Он может помешать.
Он рассчитывает на меня – а я выйду из борьбы и тем самым подведу его. И то дело, которым он занят.