Мгла, однако, не была тяжелой. Не налипала, не давила, не душила. Наоборот, передвигаться в ней было легко. Хотя не возникало уверенности в том, что ты действительно передвигаешься: во мраке не существовало никаких ориентиров, по которым можно было бы судить о скорости и направлении движения.
Ощущение было как раз обратным: что сам ты неподвижен, зато окутывающая тебя мгла безостановочно проносится мимо, мчится без звука, без ветерка…
Понадобилось время, чтобы привыкнуть к этому впечатлению и признать, что оно, наверное, является нормальным; потому что ничего не происходило – только мчалась куда–то мгла.
И только когда возникла уже какая–то привычка к этому состоянию, монолитная мгла понемногу стала не то чтобы исчезать, нет, она оставалась столь же непроницаемой, и все же начала как–то расслаиваться. Вернее, во мраке стали выделяться какие–то различимые структуры. Они были так же беспросветны и как будто ничем не отграничивались от окружающего мрака; и тем не менее откуда–то появилась полная уверенность в том, что они действительно существуют.
По–прежнему управляя своими чувствами, человек продолжал углубляться в пространство мрака. Во всяком случае, так ему казалось.
Мрак вместе с включенными в него структурами продолжал нестись мимо, неощутимо обтекая человека. Потом дала трещину тишина. Собственно, нельзя было назвать звуками то, что возникло в глухом молчании. Наверное, человек в Планетарной стадии существования ничего не услышал бы даже при полном напряжении слуха. Нет, не звуки то были – скорее, если можно так сказать, изображения звуков в сознании, проекция звуков на экране человеческого воображения.
Но так или иначе, в них что–то было; звуки или нет, но они несли в себе какую–то информацию.
Человек не сомневался в том, что их можно понять. Потому что различные языки и наречия – неотъемлемое свойство Планетарного человека, но уже в Космической стадии бытия потребность в них исчезает, поскольку на самом деле в мироздании существует единый язык, как существует и единая истина.
Итак, понять можно было, если и не сразу, то притерпевшись к этим неожиданным впечатлениям. Труднее было разделить воспринимаемое на отдельные слова – как трудно перевести на язык слов музыку. Однако человек, углубившийся во мрак, еще не привык обходиться без слов, и такой перевод для самого себя представлялся ему необходимым.
Наверное, прошло какое–то время, пока то, что он воспринимал, не стало раскладываться на отдельные части речи. Впрочем, за это трудно ручаться: со временем здесь было как–то не так. Логически рассуждая, оно должно было существовать и тут: вряд ли движение возможно без времени, не так ли? Однако порою нам кажется совершенно реальным то, чего быть, казалось бы, вообще не может; и наоборот, то, что несомненно существует, представляется нам невероятным. По–видимому, время здесь если и было, то какое–то не такое, не привычное по планетарному бытию. Было ли время или нет, но что–то неслышно звучало. Хотя сначала появилось впечатление об источнике. Сигналы – назовем это так – поступали от тех самых структур, что проносились мимо человека, вкрапленные в массу мрака. Потом у человека сформировалось понятие интонации. То есть она почувствовала, что ее о чем–то спрашивают. Мы сказали – она?
Нет, это не оговорка. Потому что человеком, проникшим во мрак, была женщина.
Нам случалось встречать людей, сомневающихся, что разделение на мужчин и женщин продолжается и за пределами Планетарной стадии. Но это всего лишь заблуждение. Ибо корни этого разделения, которое многие полагают лишь узко функциональным, на самом деле столь же изначальны, как и существование материи в форме вещества и энергии и как существование материи вообще – и всеобъемлющего духа.
Однако мы здесь не собираемся доказывать столь очевидную истину, поскольку наша задача – лишь описывать факты.
Итак, это была женщина. И если бы ее мог увидеть капитан Ульдемир – он, без малейшего колебания, назвал бы ее одним из имен, под которыми она выступала в его жизни. Можно с уверенностью сказать, что прозвучало бы последнее из тех имен, что она принимала, а именно то, под которым знали ее на планете, где завершилась первая стадия ее бытия.
А сейчас она находилась в глубине мрака и уже начала понимать, что темноту эту пронизывали вопросы, обращенные к ней. Впрочем, вопросы ли? На самом деле то был один и тот же вопрос – только конкретное содержание его менялось.
«Ты помнишь?..» – спрашивал кто–то беззвучно.
И тут же она увидела перед собой – реально, рельефно, многоцветно – то, что должна была помнить, – и помнила, конечно. Они ехали вдвоем на машине, шоссе бежало сквозь лес; обогнали запряженную лошадью телегу, ездок сидел к ним спиной, свесив ноги. Но не он был интересен, а совсем еще маленький жеребенок, легко бежавший рядом – шоколадного цвета, блестящий, красивый. «Коник! – закричала тогда она. – Ой, коник!» Она никогда раньше не видела жеребят – на Ферме их, естественно, не было; Ульдемир засмеялся, телега свернула с магистрали направо – и все скрылось. Конечно, она помнила.
«А помнишь?..»
На этот раз то была их дача, июльский вечер, горячий, сухой, расслабляющий. Она сидела на крыльце, обнимая дочку – совсем еще маленькую, уже засыпающую. Закат отражался от сосновых стволов тяжелым золотым светом. Ульдемир был рядом, в двух шагах, и смотрел на них обеих так, словно, кроме них, в мире ничего не существовало и не должно было существовать. И она вдруг испытала странное ощущение достаточности всего, что в тот миг было: ощущение счастья.
«А вот это помнишь?..»
Эла спохватилась: она больше не двигалась во мраке, невольно остановилась, как бы боясь движением прогнать возникающие картины ее планетарной жизни – быть может, навсегда спугнуть. Как и в тот вечер на крыльце, сейчас пропало желание двигаться, казалось, так и нужно проводить все необъятное время, которое еще было впереди: в неподвижном просмотре той жизни, в которой – пусть не всегда, конечно, но все же бывало так неповторимо хорошо.
Неподвижность.
Вот оно что! – поняла она. Пространство стремится остановить ее, сковать. Сделать безопасной. Может быть, оно ничего плохого не имело в виду, это пространство, называемое почему–то мертвым. Может быть, оно для того и существовало – чтобы останавливать, успокаивать, усыплять.
Но разве для этого она оказалась здесь?
Пришлось сделать усилие, неимоверное усилие, чтобы отказаться от очередного воспоминания. Нет, не насовсем отказаться; когда все неурядицы закончатся, она, быть может, вернется сюда, чтобы вспоминать, вспоминать без конца. Если, конечно, это пространство к тому времени еще сохранится. Но не сейчас. Она пожелала покинуть мрак. И вскоре впереди забрезжили звезды.
Привычный мир показался ей теплым, хотя приборы сказали бы, что это далеко не так.
Наверное, сейчас следовало вернуться на Ферму и рассказать Мастеру обо всем, что она видела, пережила и передумала.
Однако в этой Вселенной время уходило безвозвратно. И женщину испугала мысль, что, пока она будет разговаривать с Мастером и Фермером, в звездном скоплении, на восемнадцати обитаемых планетах и в пространстве, разделяющем их, множество людей, успевших использовать лишь малую часть времени, которым они были наделены, погибнут – чтобы оставшаяся часть их времени была использована для расширения мрака и приближения конца.
Она понимала, что является всего лишь эмиссаром и не обладает и малой долей того могущества, какое было необходимо, чтобы помешать уже назревшим там событиям совершиться.
Рассудок говорил так. Однако она была раньше и оставалась теперь ненужной. То есть существом, в решениях которого чувства играли не меньшую, а порой и куда большую роль.