– Ну наконец! – воспринял он слова отца. – Соблаговолил. Может быть, объяснишь, что это значит? Месяц мы фиксируем тебя в нашем пространстве, но ты не вылазишь из–под купола, а пробить его на такой дистанции мы не в состоянии. Что с тобой? В чем дело?
– Понятия не имел, что я в нашем пространстве, – ответил Юниор. – Садился я на вынужденную в том. Это очень хорошо, что мы можем поговорить.
– Надеюсь, – сказал отец. – Мне это тоже доставляет некоторое удовольствие. Но если ты расскажешь, в чем дело, я буду еще более удовлетворен. Можем мы тебе помочь?
– Ты можешь.
– Приятно слышать. Каким образом?
– Представь, что у тебя заболело растение…
– Какое?
– А черт его знает. Я же не ботаник. Просто растение. Стебелек и два листка…
– Исчерпывающе. А что с ним?
Юниор объяснил. Отец сказал:
– Тебя бы на такую диету – у тебя не только листки пожелтели бы, но и корень. Свет, вода – прекрасно, но ведь в этом стерильном песке ему есть нечего! Хорошо еще, что он столько продержался. Ему нужны удобрения. Знаю, что у тебя их нет. Ничего. Вы с Умником сделаете. Слушай меня…
Восприятие было слабым, но отчетливым. Юниор прослушал краткую лекцию по химии. Поблагодарил. Отец сказал:
– Вижу, твое мировоззрение несколько изменилось.
– Да, – ответил Юниор кратко.
– Рад. Теперь у меня просьба к тебе. Только не удивляйся. В трюме, где смонтирован Комбинатор Георга… Тебе придется войти туда… там, в одной из кабин «Анакола»…
– Там ничего нет, папа, – прервал его Юниор. – И никого. Зоя лежит в реаниматоре. Не потому чтобы еще была надежда. Просто я не нашел более… более удобного для нее места.
– Как это случилось?
– Нет, папа. Ты мне скажи: как это случилось? Чтобы нормальная, живая женщина, прекрасная женщина (последних слов он вовсе не хотел говорить – они вырвались сами)… помимо своей воли оказалась усыпленной на борту корабля, причем я тоже не знал об этом совершенно ничего… Мы что, вернулись в средние века, в какие–то пятнадцатые – двадцатые?
– Ответить просто, хотя и трудно, – услышал он Сениора. – Георг… Легко определить, где кончается посредственность и начинается безумие. Но кто возьмется точно провести границу между гениальной и сумасшедшей идеей? Сколько раз одна принималась за другую… А суть вот в чем: Георг слишком много работал над проблемой комбинирования человека, когда все прочее было уже готово. Он делал раз, третий, двадцатый – получались физически точные копии, но человека не возникало. Наверное, не все кончается даже на атомном уровне… Ему же казалось, что все вот–вот получится, нужно только хотя бы несколько недель абсолютного покоя для работы, чтобы ухватить ускользающее звено. Но этого покоя у него не было. Ему мешали. Ты догадываешься кто.
– Зоя.
– Даже не столько она, сколько мысли о ней, боязнь за нее, за их отношения, за будущее…
– Она говорила.
– Он не мог сделать того, что сделал бы на его месте другой: отправить ее на месяц–два развлекаться в хорошей компании в Океанию или еще куда–нибудь. Мысли о ней, ревность не дали бы ему провести спокойно даже несколько часов, где уж – недель.
– И он осмелился…
– Если бы он предполагал!
– Я так и подумал, – медленно сказал Юниор, и его слова, преобразованные мозгом в импульсы параполя, мгновенно преодолели неизмеримые пространства, чтобы четко прозвучать в сознании Сениора. – Это было лучшее для него в любом случае. Даже если бы Зоя осталась в живых. Она…
– Я понимаю, – услышал он. – Наверное, никто из вас не виноват. Не она, во всяком случае.
– Я не оправдываюсь. Но если бы я хоть знал, что его опыты с людьми неудачны…
– Этого никто не знал. Георг ведь был уверен, что окажется на месте испытания раньше тебя: его должны были, вместе с комиссией, везти прямым рейсом, тебе же предстояли испытания монтажа при сопространственных переходах. Он думал встретить жену там и, пользуясь таким несколько экстравагантным способом ее прибытия, признаться в поражении, сведя все к шутке: это, мол, пока единственный способ, какой он смог найти, чтобы в его системе возник человек. Он, как ты помнишь, честолюбив и самолюбив.
– Хорошо. Закончим об этом.