В погоне за жизнью. История врача, опередившего смерть и спасшего себя и других от неизлечимой болезни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Единственным целенаправленным исследованием на тот момент являлась разработка метода всестороннего анализа IL-6 в крови. Но незадолго до того, как я заинтересовался этой темой, ученые обнаружили, что у многих пациентов с iMCD уровень этого интерлейкина не повышается, и это навело их на мысль о неточности текущих лабораторных методик. Такой подход меня обеспокоил. Это казалось антинаучным – доверять только тем результатам, которые ты ожидаешь получить, а если они оказываются иными, считать анализы неправильными. При этом, конечно, важно было выяснить, действительно ли уровень IL-6 у больных iMCD оставался в норме. Это вполне могло подтвердиться. В таком случае роль должны играть другие факторы.

За все время отмечалось несколько случаев успешного лечения, однако для их систематического отслеживания и поиска наиболее эффективных подходов не существовало руководств, баз данных и регистров. Потому-то доктора в клинике Университета Дьюка и не знали, что еще попробовать, когда не сработало первое лечение, и даже арсенал доктора ван Ре практически исчерпался. Благодаря революционному открытию Кадзуюки Ёсидзаки (помните японского врача, поставившего на себе эксперимент?), в 1989 году обнаружившего повышение уровня IL-6 у пары пациентов с болезнью Кастлемана, были проведены клинические испытания препаратов для лечения iMCD, направленных на этот интерлейкин (силтуксимаб) и его рецептор (тоцилизумаб). Оба лекарства воздействовали на один и тот же механизм, и если пациенту не помогало одно из них, то и прием другого вряд ли имел смысл. К сожалению, для таких пациентов не искали новых лекарств, и иных потенциальных мишеней для лечебного воздействия, кроме IL-6, у них не подбирали.

Выяснилось также, почему мне с таким трудом поставили диагноз. Ни один подтип болезни Кастлемана не имел диагностических критериев. Проще говоря, у врачей не было «чек-листа» – списка необходимых анализов и их результатов, по которым можно определить iMCD. А еще хуже то, что целый ряд заболеваний – в том числе лимфома, волчанка и мононуклеоз – порой дают аналогичные проявления и симптомы. Следовательно, пациентам оставалось лишь уповать на то, что врач знает о существовании iMCD и примет во внимание ее вероятность; им приходилось надеяться, что по статьям в медицинских журналах доктору известны какие-то тесты, способные ее выявить, и он понимает, на что надо смотреть в полученных результатах, чтобы поставить правильный диагноз. Это надежда неправильного рода. С тем же успехом можно ожидать, что пилот без карты и указаний авиадиспетчера успешно проведет самолет, на котором прежде не летал, над незнакомой территорией туда, где раньше никогда не бывал. Может быть, он разберется с взлетом, навигацией и посадкой, но без инструкций ему будет трудно благополучно добраться до цели.

Чем больше я выяснял, тем острее осознавал, сколь мало медицинскому сообществу известно об iMCD и как маловероятно при текущем положении дел, что оно добьется хоть какого-то прогресса в обозримом будущем. Как мыслящего ученого меня это удручало, а как пациента буквально убивало. Мало того что Санта-Клауса не существует, так еще оказалось, что тот Санта в торговом центре, на которого я всегда смотрел снизу вверх, – злобный главарь банды и ее вдохновитель. Уж лучше бы его вовсе не было.

И ведь такой скромный результат проистекал не от недостатка ума и лучших побуждений. Я выяснил, что проблема – в отсутствии сверхзадачи и должной организации. Болезнью занималось целых два фонда: International Castleman Disease Organization и Castleman’s Awareness & Research Effort. Они спасали жизни, направляя пациентов к небольшой группе экспертов, вели важную просветительскую работу и финансировали исследования, но не были «квотербеками». В области редких болезней отчаянно необходим лидер – тот, кто будет формировать сообщество ученых, консолидировать знания, выявлять пробелы в понимании, определять, какие исследования наиболее перспективны, налаживать сотрудничество между подходящими друг другу партнерами и в итоге двигать общий разум к цели. Нам нужно было объединиться в армию и двинуться вперед с единой миссией. Я по-прежнему верил: лекарство вполне может существовать, но к его поиску не подошли должным образом. А если его элементы уже созданы и просто рассеяны по лабораториям в разных частях света?

Победа над болезнью Кастлемана – это вызов не только для исследователя, но и для лидера. Я поставил перед собой задачу стать и тем и другим. Я решил, что не буду реформировать существующие структуры. Вместо этого создам что-то новое.

Первым человеком, с которым я встретился, чтобы обсудить свой план наступления на iMCD, стал Артур Рубенстайн. Он заверил меня, что готов видеться со мной так часто, как потребуется, и я могу рассчитывать на его полную поддержку. Он сдержал слово: в течение следующих шести лет мы действительно общались раз в пару недель (и продолжаем это делать), преодолевая научные, организационные препятствия и проблемы сотрудничества. Артур не один десяток лет занимался координацией медико-биологических исследований и открытий. Это позволяло ему видеть сложности еще до их появления и своевременно предлагать меры по их предотвращению. Когда возникали неизбежные и непреодолимые (на первый взгляд) препятствия, мы планомерно работали над поиском решения и часто советовались с другими людьми. Я не мог и предположить, какое огромное влияние на меня окажет Артур. Он потрясающий наставник, коллега и товарищ.

Благодаря моему опыту работы в AMF и мудрым советам Артура я знал: знакомство с «территорией» – текущим печальным положением дел в области координации исследований iMCD – важный, но лишь первый шаг. Теперь предстояло выяснить, какие подходы и шаги помогли справиться с аналогичными трудностями при других заболеваниях (да, в медицине не дают очков за оригинальность).

То, что я обнаружил, не слишком обнадеживало. Работа Джоша Зоммера в Chordoma Foundation оказалась исключением, а не правилом. Большинство организаций, финансирующих исследования редких заболеваний, собирали средства, предлагали ученым представить на обсуждение тему работы, обосновать ее важность и причину, по которой ей необходима поддержка, а потом определяли лучший вариант и выделяли средства. Совершенно случайный выбор, нескоординированный и пассивный. Приходилось лишь надеяться, что ученый, имеющий необходимые навыки и биологические образцы, подаст заявку на финансирование и выполнит нужный проект в нужное время.

Такая модель оправдывает себя, когда речь идет о Национальных институтах здравоохранения и других крупных спонсорских организациях. Дело в том, что к ним поступают тысячи заявок от лучших в мире умов, и самые актуальные из этих предложений, вероятно, действительно приведут к важнейшим исследованиям в своей области. Однако ученые, финансируемые Национальными институтами здравоохранения, не занимаются редкими болезнями. Фондам, которые работают над этой темой, иногда приходится выбирать буквально из нескольких заявок, а если число заинтересованных и подходящих под требования кандидатов невелико, то малы и шансы, что они предложат самые важные исследования и сумеют идеально их провести. Это не упрек ученым, а просто вопрос масштаба. Когда звезд великое, неисчислимое множество, можно подождать, пока они выстроятся нужным образом. Это периодически происходит. Но если звезд несколько, ждать придется долго – слишком долго, особенно если ты пациент. Такая модель больше подходила для неспешной работы, для мирного времени. А я был на войне.

Еще один негативный эффект конкуренции в небольшой группе состоял в том, что исследования часто задумывались и оценивались независимо друг от друга. Во-первых, это мешало составить скоординированный план борьбы с заболеванием. Во-вторых, биологические образцы и научные идеи в такой ситуации становились козырем: выгоднее указать их в заявке на грант и выделиться на фоне других, чем поделиться ими и сделать открытие вместе. Если грант получить не удавалось, образцы могли лежать нетронутыми до следующей заявки. Сулящие мириады прозрений, ждущие первооткрывателей, они оставались вне игры – какими бы многообещающими ни были работы других ученых. И такая расточительность проистекала не из чьих-то дурных намерений и лени, а из масштабной модели, которая хорошо себя проявляла в случае с распространенными заболеваниями, но не работала с более редкими. Если болезнь встречается часто, без тесного сотрудничества иногда можно обойтись, поскольку в отдельном учреждении бывает достаточно пациентов для самостоятельного поиска значимых закономерностей. С орфанными болезнями все иначе. Образцов мало, и ни один исследователь не справится в одиночку. Чтобы получить выборку, необходимую для формулировки серьезных идей, образцами надо делиться. Так что еще один обособленный центр был не нужен. Требовалось пересмотреть весь механизм, всю эту область целиком.

Я решил, что пойду сразу по двум дорогам. В последний год учебы в медицинской школе Пенсильванского университета я займусь лабораторными и клиническими исследованиями iMCD. Кроме того, мы с доктором ван Ре создадим Castleman Disease Collaborative Network (CDCN) – организацию, которая будет стимулировать исследования болезни Кастлемана и поиск лечения в мировом масштабе. Я понимал, что план весьма амбициозен, но обладал секретным оружием. Из трех химиотерапевтических препаратов, которые я принимал каждую неделю, два должны были очищать мой организм, а третий подавлял усталость и давал мне неисчерпаемую энергию (вкупе с импульсивностью). Благодаря этому я целые сутки после приема лекарств не спал, был сверхбдителен и мог выполнить массу дел по AMF и CDCN. Конечно, сама способность подолгу бодрствовать и работать еще не гарантировала того, что я действовал эффективно. Моим «предохранителем» стала Кейтлин. Она на всякий случай читала черновики электронных писем, которые я писал во время этих всплесков трудоспособности, и следила за тем, чтобы они не были бессвязными, хаотичными и неуместно откровенными.

Размышляя о том, как можно с помощью CDCN ускорить научную работу, я придумал смелый, но довольно простой (как мне казалось) план. Мы не станем ждать, пока звезды сойдутся, а будем сами выстраивать их в нужном порядке.

Сначала мы найдем специалистов, соединим их друг с другом и сформируем глобальное сообщество, которое выберет исследовательские проекты с большой отдачей и определит приоритеты. Для этого можно применить онлайн-краудсорсинг. Любой пациент, врач и ученый сумеет предложить вопросы и проекты, которые кажутся ему наиболее важными, – независимо от своей способности провести само исследование. Это новаторский подход, ведь в медицинском сообществе обычно идею развивает тот, кто ее придумал, и лишь в том случае, если у него есть необходимые для этого ресурсы. Если человек не располагает финансами и возможностями, его предложение остается невостребованным. Нам это не подходило. Кроме того, мы решили создать научный консультативный совет, чтобы оценивать приоритетность собранных идей на основе их вероятной полезности, выполнимости и рациональной очередности в более широком контексте (незачем, например, углубляться в функционирование определенного типа клеток, пока не доказано, что именно этот тип действительно важен при болезни Кастлемана). Определившись с первоочередными исследованиями, мы привлечем для их проведения лучших в мире ученых. Конечно, важно будет обратиться к пациентам и наладить с ними партнерские отношения, чтобы собрать образцы и средства. По завершении исследований мы выделим время и ресурсы на анализ лекарств, уже одобренных FDA для других болезней. Возможно, некоторые из них удастся нацелить на другую мишень – например, на открытые на предыдущем этапе типы клеток и молекулы. Когда же эти препараты начнут применять для лечения iMCD, мы станем систематически отслеживать эффективность лечения, чтобы корректировать дальнейшее использование и искать кандидатов для перспективных клинических испытаний. Наконец, для корректного функционирования этой схемы крайне важно постоянно информировать научное сообщество. Открытия будут стимулировать очередные раунды сбора идей, определения приоритетов, привлечения специалистов и проведения исследований.

Наш план должен был максимизировать эффективность работы и шанс в кратчайшее время достичь успеха. Проще говоря, мы хотели собрать все заинтересованные стороны, а потом прибегнуть к «гиперфокусу». Мы не желали выпрашивать заявки на гранты и надеяться, что к нам придет нужный человек, готовый провести требуемую работу. Мы сами позаботимся о том, чтобы подходящие люди делали то, что нам необходимо, – причем без промедления. Это как в спорте. Можно повесить в школе объявление о том, что новая футбольная команда ищет игроков. А можно – как делают «Патриоты Новой Англии» – подойти к вопросу стратегически: сосредоточенно оценивать, выявлять и привлекать в свой состав лучших в мире футболистов, а потом помогать им вписаться в команду.

Чтобы построить сообщество, способное заниматься краудсорсингом и оценкой научных идей, я решил отыскать всех, кто за последние полвека публиковал описания случаев и статьи о болезни Кастлемана. Для этого пришлось погрузиться в Google, PubMed и базу медицинских журналов Национальных институтов здравоохранения. Работы оказалось много – по тегу «болезнь Кастлемана» нашлось примерно две тысячи статей. Я прочел все, выделил ключевые данные для последующего анализа и написал каждому автору, электронную почту которого смог найти. Я подписывался от имени Дэвида Файгенбаума и Фрица ван Ре. Нам – сооснователям организации – и правда хорошо работалось вместе, и мне нравилось быть с Фрицем коллегами, а не просто пациентом и доктором. Я понимаю, насколько великодушно было с его стороны согласиться сотрудничать со мной и учить меня – больного и начинающего врача. Двойная подпись несколько повышала доверие ко мне, когда я писал врачам по всему миру: я представлялся заинтересованным студентом-медиком, смущаясь упоминать о том, что я еще и пациент. После нескольких месяцев и сотен прочитанных электронных писем мы собрали на дискуссионной интернет-площадке примерно триста врачей и ученых, интересующихся болезнью Кастлемана, и пригласили их встретиться в декабре 2012 года в Атланте на съезде Американского общества гематологии. Эта организация, широко известная в своей области, является крупнейшей гематологической ассоциацией в мире.

В ночь перед съездом я не мог уснуть. И не потому, что мне как раз ввели мой странно бодрящий химиотерапевтический коктейль. Я был возбужден и нервничал. Предстоящее совещание поможет определить текущее состояние дел и выдвинуть гипотезы в отношении некоторых пробелов в моих знаниях. Кроме того, всех участников мы считали потенциальными членами научного консультативного совета CDCN.

Тридцать один человек отозвался на наше приглашение. Это было самое представительное собрание специалистов по болезни Кастлемана за всю историю, превзошедшее численностью единственное мероприятие, проведенное в 2005 году. И хотя это событие не походило на вручение премии ESPY[37], мне оно казалось не менее захватывающим: возможность лично познакомиться с врачами, чьи имена я узнал из прочитанных публикаций, невероятно меня будоражила. Приехал доктор Кадзуюки Ёсидзаки, экспериментировавший на себе и открывший связь между интерлейкином-6 и iMCD, а также другие японские коллеги. Я встретился и с доктором Эриком Оксенхендлером, основным автором статьи об исследовании 1996 года, которое цитировали в «Википедии», – когда-то тот материал заставил меня плакать из-за пугающе низких показателей выживаемости. Помимо прочего, меня тогда поразили отсутствие консенсуса в медицинском сообществе и скудность научных усилий.

Вскоре после той встречи научный консультативный совет был сформирован. Испытывая восторг и с нетерпением ожидая прогресса, я начал осыпать этих тяжеловесов науки и медицины бесчисленными вопросами. Я явно злоупотреблял их вниманием и терпением, по крайней мере поначалу. Один из членов совета отвел меня в сторонку и мягко попытался объяснить, что болезнь Кастлемана ни для кого из них не является приоритетным направлением и мне лучше поумерить свои ожидания в отношении результатов. Через несколько недель меня пригласили выступить на научном мероприятии в другом учреждении. Оно длилось целый день. Меня строго предупредили, что я должен поделиться исключительно личным опытом, полученным мной в качестве пациента. Мне удалось выйти за установленные рамки и сделать презентацию о предлагаемых CDCN подходе и исследованиях, однако я понял, что некоторым моя вера в силу нашей организации кажется наивной. Эти люди полагали, что я лезу не в свое дело. Им казалось, что я должен ограничиться сбором средств для поддержки уже действующих лабораторий, защищать права пациентов и заниматься просвещением. Руководитель одной из таких лабораторий перед встречей даже любезно переделала мои слайды с описанием потенциальной роли CDCN в объединении сообщества. В ее версии не было ни слова о формировании сети. Ничего о научной повестке. Ни одного упоминания о сотрудничестве. Моя относительная молодость и отсутствие учебной подготовки в области гематологии и онкологии казались аудитории доводами не в мою пользу, а необычный подход CDCN к научной работе выглядел почти несерьезным.

Не знаю, стал бы я спорить со сложившимся положением дел, если бы не имел прямой, личной заинтересованности в этом вопросе и тикающей внутри моего организма бомбы. Я буквально слышал это тиканье и был более чем заинтересован в результате. Я знал, что поступаю правильно, и меня раздражала сама мысль о том, что можно отказаться от нашего радикального подхода к науке и ограничиться работой с пациентами. Я пытался объяснять, что у человека в моем положении – начинающего врача и ученого и одновременно пациента – другого выбора нет. Я обязан двигаться вперед в головокружительном темпе, и такая ситуация сложилась потому, что текущий подход не способствовал прогрессу. Я понимал, что рискую профессиональной репутацией, но не мог заставить себя заботиться о ней. Болезнь освободила меня от необходимости следовать многим неписаным правилам, регулирующим медицинские исследования. Я бросил вызов статус-кво, укоренившемуся представлению о моей болезни и принятым исследовательским стандартам. Я был врачом-ученым-пациентом и сквозь эту уникальную призму видел больше, чем мог рассмотреть с каждой позиции по отдельности. Я четко видел, что мы – ученые и врачи – можем ошибаться. Я осознал и то, что у пациентов тоже есть мысли и чувства и это должно занимать центральное место в нашей работе.

Вовлечение и участие пациентов стало для нас важнейшей частью работы – и подходили мы к ней немного не так, как большинство организаций. Мы решили узнать, какие медицинские вопросы беспокоят больных. И наверное, не стоит удивляться, что их интересы не совпали с интересами специалистов. Пациентов больше заботили различные аспекты качества жизни, например сохранение фертильности или уменьшение симптомов, позволяющее вернуться к работе, в то время как врачи и ученые стремились найти клетки, сигнальные пути и белки – потенциальные мишени для лекарств, продлевающих жизнь. В повестке международных исследований CDCN мы учли предложения обеих групп. Кроме того, мы познакомили пациентов друг с другом через социальные сети, дискуссионные площадки в интернете и начали периодически проводить встречи. Я ни на секунду не забывал о силе такого рода связей. Встреча с пациентом в клинике доктора ван Ре когда-то зарядила меня уверенностью – именно в такой поддержке я нуждался, чтобы продолжить борьбу.

Должен сказать, общаться с пациентами иногда намного веселее. Во время нашего первого в истории вебинара я показал найденный в Google карикатурный рисунок человечка из палочек, как будто одетого в средневековый замок. Я назвал его Castle Man – Человек-замок – и предложил сделать его неофициальным логотипом CDCN. Но после того разговора несколько пациентов связались со мной и сказали, что этот Человек-замок выглядит слишком тщедушным. Истинный Человек-замок никак не может состоять из палочек: мы получили в боях столько ран, что он должен быть настоящим зверем! Я полностью поддержал эту теорию. Мы придумали новый, более суровый вариант и на следующем вебинаре поделились им с пациентами. Две недели спустя один из них поместил в Facebook фотографию татуировки со звероподобным Человеком-замком на своем плече – первой, но не последней части тела, на которой появится наш герой. «Если это не вовлечение пациентов, – подумал я, – то даже не знаю, как это назвать». Больные ждали момента, чтобы объединиться и вступить в борьбу. Им требовалась лишь движущая сила. Я знал, что всех нас ждут великие свершения.

Один пациент, участвовавший в том первом вебинаре, сыграет особенно важную роль в развитии нашего дела. Грег Пачеко вместе с женой Шарлин в 2007 году основал организацию Castleman’s Awareness & Research Effort (CARE). Он сам и его совет много работали над просвещением, но не хотели на этом останавливаться. Их интересовало участие в разработке новых методов лечения, и они пришли в восторг от подхода CDCN к проблеме. Вскоре Грег предложил CDCN объединить усилия с CARE и двигаться вперед под нашим названием – CDCN. Теперь я вижу: то предложение было совершенно поразительное – редкость в медико-биологической сфере. Исследовательские группы и фонды чаще не сливаются, а раскалываются и начинают соперничать. Семьи, столкнувшиеся с редким заболеванием, тоже склонны с нуля основывать свои фонды, а не присоединяться к уже действующим. В результате некоторыми болезнями параллельно занимаются десятки организаций – они зачастую имеют конкурирующие повестки, непоследовательные цели и доли от общего объема доступных для распределения средств. Грег и члены совета его организации сделали смелый шаг. Они могли выбрать автономность и привычное положение вещей вместо участия в проекте зацикленного безумца и его энергичных коллег. Это как если бы Мистер Ти и команда «А»[38] вступили в миротворческую миссию ООН – в такой ситуации фейерверков не избежать. И они последовали.

Как к этому предложению отнеслись Фриц ван Ре, Артур Рубенстайн и я сам? После некоторых раздумий мы пришли к простому ответу: у нас общая миссия – победить болезнь Кастлемана – и слово «сотрудничество» является частью нашего названия. Так что мы с радостью приняли предложение Грега. Организации объединились.

Затем настало время определиться с приоритетными научными исследованиями. После того как сообщество CDCN путем краудсорсинга выдвинуло шестьдесят идей, наш консультативный совет собрал их, подкорректировал и распределил по двадцати направлениям в порядке значимости. Важнейшая задача – поиск вируса, который, возможно, вызывает iMCD. Мы рассуждали следующим образом: вирус – причина одной из форм болезни Кастлемана (HHV-8-ассоциированной), к тому же вирусы хорошо умеют вызывать гиперактивацию иммунной системы, которая проявляется у больных iMCD. Если мы выявим вирус, являющийся первопричиной заболевания, будет гораздо проще разобраться с несколькими другими неизвестными, например с ключевыми типами клеток, которые этот вирус поражает, и потенциальными мишенями для новых видов терапии.

Сформулировав этот приоритетный вопрос, мы связались с лучшими в мире «охотниками на вирусы». Инициативность – составляющая нашей миссии. Нас не интересовало, слышал ли когда-нибудь ученый о болезни Кастлемана. Главное, чтобы он обладал техническими навыками и мог выследить вирус, способный ее вызывать.

Наш основной кандидат – ведущий эксперт в этой области из Колумбийского университета – согласился провести исследование, но попросил предоставить ему двадцать замороженных образцов лимфоузлов больных с моим подтипом и с уницентрической формой. Лимфоузлы редко замораживают после хирургического удаления, так что нам надо было отыскать биологические образцы редкого подтипа редкой болезни, сохраненные очень редким способом. Мы привели в действие сеть CDCN, которая теперь состояла более чем из трех сотен человек, и связались с врачами и учеными по всему миру в поисках этого драгоценного материала. Через несколько месяцев семь учреждений из Японии, США и Норвегии согласились предоставить нам двадцать три образца. Мы понимали, что работа займет несколько лет, но – главное – она началась!

Сам я тоже был готов начать что-то новое. Мы с Кейтлин старались видеться как можно чаще – в Филадельфии, в Нью-Йорке, иногда в Северной Каролине, куда я регулярно приезжал для инъекций силтуксимаба и химиотерапии. Я уже давно решил, что хочу провести вместе с Кейтлин остаток дней. Жизнь с ней становится лучше, и я ощущаю себя счастливее возле нее. Я знал, что она испытывает ко мне те же чувства. Увидев ее у своей постели во время четвертого рецидива, я понял: надо перестать мечтать и пора пошевеливаться! И все же мне было трудно принять решение. Да, я отчаянно желаю жениться на Кейтлин и вижу, что она хочет выйти за меня замуж. Но не слишком ли много я от нее требую? Много лет назад она начала встречаться с другим человеком – беззаботным квотербеком с надежным будущим. Того человека уже нет. Я страдаю от смертельной болезни, сражаюсь за каждый новый день. Я ученый, который гонится за жизнью, не имея никаких гарантий. Я был готов сделать ей предложение и одновременно думал о том, чтобы порвать с Кейтлин, оттолкнуть ее от себя, дать ей возможность обрести более стабильную, предсказуемую и легкую жизнь с кем-нибудь другим. Она этого заслуживала. Но я знал: она откажется и это предложение лишь ранит ее. Я уже дважды ее отталкивал. Я не мог сделать этого в третий раз. И я так сильно хотел быть ее мужем! Я начал подбирать обручальное кольцо.

Предложение я задумал сделать шестнадцатого декабря 2012 года. Когда Кейтлин приедет, я ей скажу, что для нас заказан столик в ресторане рядом с нашим любимым филадельфийским парком. Я все устроил так, чтобы наши родные и близкие собрались в ресторане неподалеку и видели нас в парке, – я надеялся, что она скажет «да» и мы все вместе отпразднуем это событие. Выходя из квартиры, я остановился у почтового ящика и «обнаружил» там открытку от моей семилетней племянницы Анны-Марии. Я вручил ее Кейтлин, когда мы шли по парку.

Лицевую сторону открытки украшал яркий детский рисунок – Кейтлин, Анна-Мария и я. Внутри было написано:

[37] ESPY Award – ежегодная премия за выдающиеся достижения в спорте, учрежденная телесетью ESPN. Ее сравнивают с премиями «Грэмми» в музыке, «Эмми» – на телевидении, «Тони» – в театре и с «Оскаром» Американской киноакадемии – в кинематографии.

[38] Мистер Ти (Mr. T) – американский актер и бывший рестлер, один из самых узнаваемых чернокожих актеров в США. Известен, помимо прочего, по роли в комедийно-приключенческом телесериале «Команда “А”» (The A-Team), снятом в 1980-х годах.