Однако теперь я окончательно понял, что одной лишь надежды недостаточно. Расчет на то, что лечение сработает, что какие-то ученые расшифруют загадку iMCD, мешал мне принять меры самостоятельно. Почему этим должен заниматься кто-то другой? Внезапно я увидел: дорога к тому, на что я надеялся, будет долгой и вряд ли я когда-нибудь доберусь до конца. Но пора было отправляться в путь.
Для начала следовало подумать о том, какие действия предпринять. Конечно, никто не гарантировал, что я получу результат и не растрачу впустую свои последние дни, так и не раскрыв тайну болезни Кастлемана. Откровенно говоря, я считал, что мое время истечет прежде, чем я смогу сделать что-то серьезное для себя самого и других пациентов. Но я не хотел уходить без борьбы. Чтобы узнать, как все сложится, надо попробовать. Я буду ценить каждую секунду, и мой четвертый овертайм станет не просто борьбой за выживание, а сражением за жизни тысяч других людей, страдающих от моей болезни.
Вскоре я ощутил мощь замкнутой цепи надежды и действия: чем ярче я представлял себе долгую жизнь с Кейтлин и наших будущих детей, тем слабее становилось то опустошающее влияние, которое на меня оказывали страхи и сомнения. Деятельность, ведущая к реальному прогрессу, вселяла в меня больше надежд на будущее. А мысли о тысячах пациентов с моим заболеванием и о других, кому еще предстоит услышать этот диагноз, вдохновляли меня на работу. Надежда стала в тот момент необходимым условием и топливом, позволявшим мне действовать. Страх разрушает. Сомнение дезорганизует. Надежда расчищает путь, раздвигает горизонты и образует пространство для созидания.
Моя надежда возникла благодаря той силе, которую давали мне семья и Кейтлин. Но в значительной мере она опиралась на то, что я сам взял себя за шкирку и принял вызов, ведь никто не собирался совершать для меня чудо. Правило «Подумал – сделай» стало программой, каждый день превращающей надежду в действие. Надежда больше не была драгоценностью, которую следует хранить. Она обернулась силой – превосходящей меня самого, – и я отчаянно за нее схватился.
В течение многих лет призыв Иоанна Павла II быть «неуязвимыми в надежде» – цитату из речи, которую я нашел в маминой сумочке, – я понимал следующим образом: оставайся неуязвимым, ибо есть основания верить, что твои надежды и молитвы сбудутся. Просто верь и жди. Для меня из этого следовало, что действие – почти противоположность неуязвимости в надежде. Однако потом я нашел полное высказывание римского папы. Дальше он говорил:
Я стал неуязвимым в надежде лишь после того, как осознал, что призван воплощать надежду, действовать на ее основе, пользоваться ей. Я понял, что мне надо делать.
Однако все по порядку. Для начала я попросил у медсестры дозу лекарства от тошноты. Сложно разгадывать загадку смертельной болезни, когда тебя рвет. Особенно если ты просто скромный студент-медик. Затем я отправил Джину за моими анализами крови. Она вытерла слезы и взялась за дело, страстно желая хоть чем-то помочь своему братишке. Эти данные требовались мне не только для исследования: по ним я мог прикинуть, сколько у меня осталось времени до того, как недостаточность почек и печени сделает меня недееспособным или вовсе убьет.
После я начал готовиться к схватке со своей дьявольской болезнью. Мне предстояли еще три дня непрерывной цитотоксической химиотерапии и семнадцать дней перемежающейся химиотерапии. Вскоре клоками начнут выпадать волосы. Такое уже случалось, но на этот раз я не хотел ждать неизбежного. Я не желал потерять волосы из-за болезни и химиотерапии. Довольно быть жертвой! Теперь я буду действовать. Я попросил папу купить электробритву и полностью меня обрить, оставив небольшую полоску коротких волос посередине. Я всегда мечтал носить ирокез. Наверное, стоило сделать на лице боевую раскраску. Я собирался использовать новую стратегию – не ту, целью которой являлось лишь мое спасение от болезни Кастлемана, а ту, в основе которой лежала контратака. И при каждом взгляде в зеркало стрижка будет напоминать мне об этом.
Глава тринадцатая
По мере приближения большого дня я нервничал все сильнее.
Доктор ван Ре опасался, что я недостаточно здоров и иммунная система может не выдержать. Папа соглашался с ним и заявлял, что нельзя поспешно принимать такое решение. Зная, насколько я разочарован, доктор ван Ре вечером принес в палату мое любимое тринидадское блюдо. Это и правда было огромным утешением.
Но я знал, что нужно делать. Я знал, что должен сдержать слово.
Когда до события оставалось всего несколько дней, доктор ван Ре пришел с результатами анализов и сказал, что лейкоциты достигли уровня, о котором мы говорили. Время настало.
Я покинул больницу, сел в самолет и направился в Роли.
Я не собирался пропустить свадьбу Бена.
Ковровая бомбардировка сработала – я снова выздоровел. Не спрашивайте почему. Я не знаю. Я опять прошел сквозь пекло и вернулся. Мы не представляли, какое лечение будем пробовать в следующий раз, но сейчас важным было не это. Я стоял у алтаря в качестве свидетеля Бена и смотрел на собравшихся, среди которых видел отца, сестер и любовь всей моей жизни – Кейтлин. На свадебных фотографиях я лысый – не от химиотерапии, а потому что сам побрил голову, – и с улыбкой до ушей. Я походил на душевнобольного. Я улыбался, потому что стоял на ногах, неплохо (в целом) чувствовал себя и был с теми, кого люблю. А еще потому, что я выполнял обещание, данное Бену в старших классах, которое, как мне казалось, я уже не смогу сдержать.
Но у меня имелась и другая причина для улыбки.
В футболе, по моему опыту, я получаю больше удовольствия не от самого матча, а от подготовки к нему: от изучения видеозаписей, тяжелой атлетики, жесткой дисциплины, тренировок, совещаний, разработки стратегии. То же самое было с AMF: я жил ради моментов, в которые наконец приходило понимание, что следует делать. Я любил рисовать на белой офисной доске, объясняя, как можно расширить и улучшить нашу деятельность. В школе я испытывал странное (по крайней мере, по мнению друзей) наслаждение в библиотеке: я сижу за длинным столом, книги готовы, карандаш в руке, бумаги тщательно разложены, всё в ожидании «учебного марафона».
Так что с улыбкой на свадьбе? Это была улыбка человека, знающего, что ему предстоит делать. Улыбка перед бурей. После четвертого раунда мои раздумья закончились и настало время действовать. Я чувствовал себя как Джейсон Борн в четвертой книге: побитый, в крови, совершенно сломанный, но с планом. Что может быть опаснее энергичного человека, которому нечего терять?
Гиперфокус тоже помогает.
В течение нескольких недель я приходил в себя в Северной Каролине, а потом вернулся в медицинскую школу. Силтуксимаб я теперь должен был принимать в сочетании с еженедельными дозами трех из семи химиотерапевтических препаратов, которые только что вызвали ремиссию. Мы предположили, что, возможно, он сработает в комплексе с другими лекарствами, если не помог сам по себе. Даже несмотря на то, что IL-6 у меня и раньше оставался в норме. Никто не гарантировал, что такой подход оправдает себя в долгосрочной перспективе, но других вариантов не было.
Оглядываясь назад, я вижу: все, что происходило в моей жизни, готовило меня к этому этапу. Я не имел опыта в поиске лекарства, но обладал необходимыми для этого инструментами и граничившим с одержимостью трудолюбием. У меня за плечами было создание AMF, и это служило для меня примером и давало обоснованную уверенность в том, что я способен руководить людьми. Строя и развивая команду, я мог опереться на свой многолетний игровой стаж на позиции квотербека. Выполненная в Оксфорде магистерская работа помогла мне освоить структурный подход к решению очень сложных вопросов. Почти пройденный курс медицинской школы и клинические ротации обучили меня языку, дали понимание механизмов заболевания и необходимую подготовку. Занятия стратегическим планированием в Центре орфанных заболеваний Пенсильванского университета подсказали, какой подход лучше избрать. Потеря Кейтлин в тот самый момент, когда мне казалось, что у нас в запасе бесконечно много времени, и желание больше никогда с ней не расставаться вселяли в меня неизбывное ощущение неотложности; благодаря этому я определился с тем, что в моей жизни является главным. А важнее всего то, что я наконец усвоил: показывать свою уязвимость можно и это побуждает других людей помогать тебе. Именно Кейтлин и моя семья подарили мне всю любовь и поддержку, в которых я так отчаянно нуждался.
Чтобы взяться всерьез за болезнь Кастлемана, сначала требовалось познакомиться с текущим состоянием дел в данной области. Что известно об этом заболевании? Какие исследования проводятся? Какие шаги предпринимают группы, занимающиеся другими редкими заболеваниями? Я напоминал детектива, который прибыл на место убийства и быстро опрашивает полицейских. Преступление пока не раскрыто, но они уже успели поработать, и это крайне важно для того, чтобы взять след.
Хотя болезнь Кастлемана была описана еще в 1954 году, единственный реальный успех в изучении моего подтипа – это определение интерлейкина-6 в качестве его вероятной первопричины. Однако теперь выяснилось, что главная проблема не в этом, и для меня этот одиночный прорыв оказался просчетом. Информация об эпидемиологии и прогнозе заболевания, приведенная на уважаемых медицинских ресурсах, тоже является неточной – даже UpToDate, как я убедился, вопреки названию страдал от отсутствия обновлений. Другие сайты содержали не просто неактуальные сведения, а объективно ошибочные. Болезнь Кастлемана не имела уникального кода Международной классификации болезней (МКБ), позволяющего идентифицировать и отслеживать случаи. Это мешало использовать уже поставленные диагнозы для дальнейших исследований и для информирования медицинского сообщества. Ученые и врачи зачастую применяли разные термины для обозначения подтипов болезни, а некоторые сваливали все подтипы в одну кучу, и оттого, читая научную статью, сложно было понять, о каком подтипе идет речь и как следует интерпретировать результаты в контексте предыдущих работ. Короче говоря, в исследованиях болезни Кастлемана царил бардак.
Наука зиждется на повторении, и потому беспорядок в ней особенно вреден. Все строится на прошлом: на последнем эксперименте, на последней теории, на последних результатах. Общие стандарты в терминологии и измерениях здесь – sine qua non[36]. Проще говоря, мы должны быть уверены, что все отделяют яблоки от апельсинов одинаковым образом.
Я быстро обнаружил, что мой подтип (как уже упоминалось, он составляет примерно половину всех случаев заболевания и суммарно дает около тысячи новых диагнозов в Соединенных Штатах ежегодно) привлекал мало внимания и финансирования даже по сравнению с другими разновидностями болезни Кастлемана. На исследования и поиск лекарства было выделено ноль долларов из федерального бюджета. Частные фонды не занимались этой темой, поскольку болезнь Кастлемана находится на «ничейной полосе» между аутоиммунными и раковыми заболеваниями, и потому неясно, к какой категории она относится. Таким образом, моя болезнь оказалась орфанной среди орфанных.
Неудивительно, что никому до сих пор не известны причины iMCD, типы иммунных клеток, пути передачи сигнала между клетками. А ведь все это нужно для разработки лекарства.
Но плохие новости и на этом не кончались.
Врачей, ученых и больных разделяла глубокая пропасть. Единственная специализированная лаборатория имелась у доктора ван Ре, однако ученые из Франции, Японии и некоторых учреждений в Соединенных Штатах периодически проводили исследования iMCD и схожих заболеваний. При этом немногие из них знали друг друга, и уж тем более никто не делился биологическими образцами и идеями. Потому-то нормой в этой области были отчеты об отдельных случаях и исследования с небольшим числом участников – недостаточно мощные для того, чтобы сделать на их основе какие-то серьезные выводы. После исследования, проведенного для лечения конкретного пациента, образцы крови и тканей обычно выбрасывали, а если и сохраняли, то они лежали в лабораторных морозильниках в разных уголках мира и не становились объектом изучения – что уж говорить о совместных проектах. Не было регистров и биобанков для централизованного хранения данных и образцов. Не предпринималось усилий для масштабного систематического описания клинических и лабораторных патологий при iMCD – а это делают почти для всех заболеваний. И в довершение всего исследования никто не координировал. Отсутствовало единое, согласованное понимание заболевания, которое задавало бы направление дальнейшей работе и поиску возможных механизмов.
[36] Необходимое условие; то, без чего невозможно (лат.).