В погоне за жизнью. История врача, опередившего смерть и спасшего себя и других от неизлечимой болезни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После обеда в день визита Франциско я ненадолго очнулся. Рядом стоял папа. Он поведал мне о Пэтти, о письме и ее звонке.

Папа сообщил, что она приедет со мной увидеться – вместе с Кейтлин, которая уже окончила колледж и теперь работает в Нью-Йорке в сфере моды.

Я думал о Кейтлин каждый день с тех пор, как попал в кабинет неотложной помощи. Я представлял, каково будет увидеть ее еще раз. Я обсуждал с Беном, стоит ли это делать, правильно ли это, хорошо ли для меня и для нее. И я принял решение. Оно сводилось к следующему: я не хочу, чтобы ее последнее воспоминание обо мне было таким. Я прикован к постели, я болен, я слаб физически и умственно. Мне сложно общаться, я едва могу связно выражать сложные мысли.

Мое нежелание представать перед Кейтлин в подобном состоянии, несомненно, было связано с тем, как умирала мама: образ истерзанного раком родного человека навсегда запечатлелся в моей памяти. Я думал, что и Кейтлин после моего ухода в течение многих лет и даже десятилетий будет вспоминать меня как инвалида – именно так сейчас я помнил маму. Мы с мамой не хотели, чтобы я запомнил ее такой, и я не желал остаться таким в сознании Кейтлин. Я уже не был самим собой.

И я проявил выдержку. Я сказал сестрам, что не хочу с ней видеться. Когда Кейтлин и Пэтти на следующее утро приехали в больницу, сестры остановили их в вестибюле. Не могу себе представить, сколь ужасно они все себя при этом чувствовали. Кейтлин и Пэтти были подавлены, смущены, печальны. Они сказали, что им безразлично, как я выгляжу. Они просто хотят меня увидеть. И неохотно согласились выйти в надежде, что сестры за ними вернутся. Но сестры этого не сделали. Я попросил их об этом. И теперь жалею.

После того как Кейтлин пришла ко мне, а я отказался ее впустить, после того как я сказал «до свидания» родным и близким, я смирился со смертью. Это было худшее, что случалось в моей жизни. Мое здоровье со временем будет ухудшаться, смерть подойдет еще ближе, но такого я больше не допущу никогда. Я никогда не поддамся неизбежности. Воспоминания о тех днях и часах сложились в моей памяти в некий калейдоскоп. Сознание было напряжено до предела, но я помню, как размышлял о прожитых годах, о своем наследии и своем некрологе. Я постоянно глядел в больничное окно и в мечтах рисовал нашу с Кейтлин жизнь – но знал, что никогда уже отсюда не выйду. Я не жалел о сделанном – я сокрушался лишь о том, чего не сделал и не сказал. А еще молился.

Глава седьмая

Через четыре недели моего пребывания в стационаре родные решили по воздуху переправить меня в Роли – в больницу, где работал папа. Мне казалось, они затеяли это, чтобы было удобнее организовать похороны, но на самом деле они пытались вернуть себе контроль над ситуацией – это легче сделать, когда знаешь врачей, медсестер, здание.

Я по-прежнему оставался без диагноза.

В Роли меня положили в отделение интенсивной терапии больницы Рекса, расположенной менее чем в полутора километрах от стадиона Картера – Финли, где герои моей юности, футболисты команды Университета штата Северная Каролина, и тысячи кричащих фанатов зародили во мне одержимость американским футболом. В детстве я много раз молился о том, чтобы на поле случилось чудо. Мои молитвы, кажется, никогда не были услышаны, и я плакал от поражений.

Теперь ставки изменились, но ощущал я то же самое. Мне делали еще больше анализов. Люди вокруг действовали еще активнее. Но результатов эта деятельность приносила еще меньше.

Я помню, как мой взгляд сфокусировался на каком-то предмете возле койки. Через некоторое время я осознал, что гляжу на телефонный провод. Сестры только что вышли из палаты, и я понял, что остался в одиночестве. К тому моменту умственная деятельность в основном прекратилась и мысли мои представляли собой простые комбинации. Я один. Я страдаю. Смерть неизбежна. Семья страдает, когда меня видит. Вот предмет, который может это исправить. Возникшая идея принесла мне боль и облегчение одновременно. Я не хотел умирать, однако ускорить то, что и так неизбежно, имело смысл. В какой-то другой вселенной мои мысли совпали с действиями: руки потянулись вверх, обернули провод вокруг шеи и я закрыл глаза, чтобы больше никогда их не открыть. Я избавился от ада на земле. К счастью, в этой вселенной все сложилось иначе. В своих размышлениях – наверное, это был первый проблеск выздоровления – я переключился на семью. Я подумал, что, убив себя, сделаю им только хуже. Здесь мои мысли замедлились, а затем остановились.

А потом без каких-то видимых причин мое состояние стабилизировалось, и я пошел на поправку. Анализы показывали улучшение функции печени и почек, жидкость, скопившаяся вокруг сердца и легких, начала уходить, и боли ослабли. Гемангиомы уменьшились. Мне стали реже делать переливание эритроцитов и тромбоцитов. Тошнота и рвота отступили, и я впервые за пять недель пообедал. Я прошел коридор отделения до середины. А вскоре – до конца. В Пенсильванской больнице меня с самого начала накачивали высокими дозами кортикостероидов – в интенсивной терапии так поступают, когда не знают, что еще делать. Тогда это не вызвало немедленных изменений, но, может быть, за несколько недель лечение достигло какой-то «критической массы», и эффект проявился. Разум тоже постепенно возвращался к норме: телефонный провод у моей койки стал обычным дешевым проводом больничного телефона. Помехой и анахронизмом. Больше ничем.

Еще я впервые за долгое время – наверное, с момента, когда меня ударил стетоскопом Франциско, – рассмеялся. После одной из моих прогулок в палату вошел реаниматолог. К тому моменту мы с сестрами успели его хорошо узнать: приходя, он постоянно пытался впечатлить нас историями о том, как он учился в колледже и медицинской школе и как получил свою степень. Это утомляло, но в медицине такие персонажи встречаются часто. Мы лишь закатывали глаза. На этот раз, однако, он принес другую историю. Твердо посмотрев на меня, он сказал:

– Прежде чем вы продолжите свои прогулки, надо организовать вам… хм, как это называется? – он замялся. – Понимаете, я всю прошлую неделю был в Италии, поэтому мозг еще не переключился с итальянского. Не могу подобрать английское слово… хм… Эти, с резиновой подошвой… – На этот раз пауза длилась еще дольше. – А! Сандалии! Мы вам дадим сандалии, чтобы на ногах не появились волдыри. Вы слишком давно не ходили.

И он улыбнулся Джине. Поразительный человек. Он пытался одновременно произвести впечатление на изможденного пациента, слегка пофлиртовать с беременной сестрой этого пациента и скромно похвастаться своим заграничным вояжем. Когда он вышел из палаты, мы прыснули от смеха. Снова смеяться – потрясающее ощущение, и, должен признаться, не менее здорово вместе смеяться над чьим-то нелепым поведением.

После семи недель госпитализации, в основном проведенных в отделениях интенсивной терапии, я выписался. Мне действительно стало лучше – и тем не менее я ничуть не приблизился к пониманию случившегося. О том, что со мной произошло, мы знали не больше, чем в первый день.

На выходе я спросил врача из интенсивной терапии: что же, по его мнению, чуть не убило меня (я знал, они об этом говорили – врачи обожают хорошие загадки).

– Я не в курсе, что это было, – ответил он, – но давайте надеяться, что оно не вернется.

Такое отношение к проблеме, решение которой сводилось лишь к пассивной надежде, меня поразило.

Вскоре выяснилось, что о моем здоровье каждый день молились тысячи людей. Молились монахини на Тринидаде, где до сих пор живут почти все мои дальние родственники. Друзья, родные и те, кто меня поддерживал, – эту категорию людей я хорошо узнал благодаря своей работе в AMF – рассказывали мне, как усердно они молились о моем выздоровлении и как они рады, что мне стало лучше.

Я ценил их молитвы, однако несколько скептически относился к некоторым их заявлениям. Кое-кто из друзей и родственников уверял, что именно молитвы спасли мне жизнь и болезнь больше не вернется – это было ниспосланное Богом испытание, которое я выдержал. Очевидно, Господь увидел, сколько людей за меня молятся, и вынес Свой приговор, а дважды Он не проверяет. Я понимал, что они имеют в виду, однако помнил: так же рассуждал и я, когда маме впервые после операции сделали МРТ и не обнаружили никаких признаков рака. «Теперь она свободна. Она победила болезнь», – думали мы и продолжали молиться. Но болезнь вернулась. Наши молитвы оказались бессильны. Другие говорили, что Бог меня спас, потому что мне еще многое предстоит совершить в этом мире. Однако я знал: я достоин жизни и способен сделать не больше, чем мама или любой мой пациент, которому повезло меньше. Я пытался выбросить эти мысли из головы.

Я был ужасно рад тому, что у меня есть другая тема для размышлений – Кейтлин. Будучи неспособным здраво рассуждать в течение многих недель, я наконец обрел возможность подумать о том, насколько она для меня важна и как мне ее не хватает. Вскоре после возвращения домой я набрался смелости, позвонил ей и попытался объяснить, почему не захотел, чтобы она увидела меня в таком состоянии и запомнила изможденным и умирающим. Это был очень тяжелый разговор: мой поступок ее глубоко ранил. Она сказала, чтобы я не переживал, и приняла мое объяснение. Лишь потом я узнал, что она мне не поверила. Она думала, что виноваты сестры – якобы это они посчитали, что нам не надо видеться, а я их просто выгораживаю.

Разговор с Кейтлин еще немного улучшил мое самочувствие. Я ощутил себя не просто более здоровым – я почувствовал, что вернулся к норме. В общении сохранялась некоторая неловкость, но в целом все было как в старые времена. Иными словами, отлично. Мы старались не говорить о возобновлении отношений, но она предложила мне навестить ее в Нью-Йорке на Хеллоуин. На этом мы и попрощались. Я не знал, позволит ли мне здоровье воспользоваться приглашением, но было здорово, что она это сказала.

Вскоре после этого родители Кейтлин приехали в Роли – они планировали поездку еще до моего выздоровления. Они остановились недалеко от папиного дома, и мы вместе прогулялись. Их визит очень меня обрадовал. Пэтти невероятно походила на мою маму. Она безмерно гордилась своими детьми, твердо придерживалась принципов и всегда была готова помочь нуждающимся (мы быстро нашли общий язык и забыли о том случае с разорванной футболкой на школьном баскетбольном матче). Берни, папа Кейтлин, – потрясающий отец и важный человек на телевидении – успевал уделять время работе в совете директоров нескольких местных благотворительных организаций. Меня восхищала его способность жить множеством жизней одновременно – и при этом сохранять баланс.

Они не выказали ни тени обиды в связи с моим нежеланием встретиться тогда в больнице – мне кажется, они просто радовались моему выздоровлению. Пэтти поинтересовалась, собираюсь ли я сбавить обороты во врачебной подготовке и неустанном стремлении развивать AMF, ведь я едва не умер (именно так мы начали это называть). Я ответил, что, наверное, мне действительно стоит притормозить и не работать по столько часов подряд. Однако Берни выразил сомнение. Некоторые его друзья перенесли инфаркт, инсульт, лечились от рака. Все они твердили, что изменятся, внесут в свою жизнь коррективы, но на самом деле не изменился никто. Берни надеялся, что в моем случае будет иначе. Но я вскоре пополнил их ряды: сбавить темп мне было не суждено.

Однако должен заметить: один урок из первой встречи со смертью я все-таки извлек. Может быть, потому, что у моего одра собрались такие неравнодушные люди, я задумался о том, кого они видели перед собой раньше и почему ко мне пришли. Я отчетливо осознал: жить надо так, чтобы те, кого я люблю, запомнили меня таким, каким я хотел бы остаться в их сердцах к тому моменту, когда они придут со мной проститься. Моя мама поступила именно так. Ее живое наследие – это то, как она проживала каждый свой день: со щедростью, мудростью и теплотой. И не только в хорошие дни, и не только перед лицом смерти. Всегда.

Как я понял, ситуация с Пэтти и Кейтлин в вестибюле больницы произошла из-за того, что Кейтлин не стояла для меня на первом месте еще до нашего расставания. Я и после него не захотел за нее бороться и ужасно себя из-за этого чувствовал. Теперь мне снова была дарована жизнь, и, сколько бы она ни продлилась, я решил: я не допущу, чтобы меня запомнили «слишком занятым человеком», даже если мои занятия будут казаться мне крайне важными. Я хотел – если мне представится такой шанс – остаться в людской памяти как прекрасный спутник жизни, удивительный отец, щедрый друг и исцелитель болезней. Я поклялся, что найду время для тех, кто мне дорог. Я не буду ждать.

Как не стану дожидаться, пока произошедшее со мной каким-то образом само прояснится. Меня совершенно не удовлетворяло то, что мне просто таинственным образом «стало лучше» после загадочной болезни. Я хотел получить ответы.